Черкесское Игрище, Б. X. Бгажноков

ПРЕДИСЛОВИЕ

Народы, как и отдельные личности, имеют свое лицо, свой фи- зический и духовный облик, свою неповторимую историю и куль- туру, которая вместе с тем является неотъемлемой частью обще- человеческой культуры. В числе уникальных явлений адыгской, (черкесской) культуры едва ли не в первую очередь следует на- звать знаменитые джэгу — широкомасштабные карнавальные празд- нества или игрища, устраивавшиеся очень часто и по самым раз- личным поводам: свадьба, поминки, возвращение из похода, чест- вование божеств и т. д.

Исследованию этих своеобразных олимпийских игр, на которые стекались сотни и тысячи людей из ближних деревень и дальних аулов, посвящено немало ценных работ. Но сколько бы их ни было, сейчас и ни станет в будущем, первая обобщающая книга Барасби особое место — в силу новизны и оригинальности выводов, насы- щенности чрезвычайно богатым конкретным материалом.

Хочу заметить в этой связи, что в многосторонней научно-пе- дагогической деятельности доктора исторических наук Б. X. Бгаж- нокова уже больше десятилетия центральное место занимают слож- ные, к сожалению, у нас еще недостаточно изученные вопросы этнографии оощения и этнической психологии, хотя начинал он как. лингвист и психолингвист. Его публикации, среди которых моно- графии «Адыгский этикет» (1978), «Очерки этнографии общения адыгов» (1983), получив заслуженное признание ученых, стали по- пулярны и среди широкого круга читателей. Это объясняется во многом тем, что теоретические разработки и нововведения удачно сочетаются в работах Б. X. Бгажнокова с вдумчивым и скрупулез- ным анализом своеобразной и очень сложной традиционной куль- туры адыгов.

И в настоящей книге автор верен себе. Композиционно она напоминает структуру экспериментальных исследований. Вводная часть содержит целый ряд гипотез о функциях игрища. Затем сле- дует подробное изложение сюжета и семантики традиционных шап- ¦сугских и бжедугских празднеств. И наконец, заключение представ- ляет собой анализ базисных мантических свойств и признаков за- ла дноадыгского игрища.

Безусловно, мысль о том, что игрища выполняли функцию упорядочения имеющейся у группы информации и обеспечения успеха в будущем, заслуживает самого пристального внимания. Очень интересны сами по себе многочисленные рассуждения и вы- сказывания автора об игре, о так называемой «игровой культуре». Они существенно обогащают представление о традиционных со- циальных институтах, раздвигают границы привычных для нас современную этнографическую науку. Не скрою, однако, что неко- торые теоретические выкладки книги представляются мне не всегда бесспорными.

Что касается основной части монографии, то она написана очень строго и в то же время с большим изяществом, а главное — с любовью к фактам, к многочисленным деталям игрища. Это це- лостный, увлекательный рассказ, охватывающий весь ход, все усло- вия и перипетии проведения многодневных торжеств —от опове- щения об игрище и его пространственных координатах до раздачи лризов и торжественного закрытия. Перед нами необычайно живое изображение яркого общенародного представления под открытым небом, где и организаторы игрища, и совет старейшин, и распоря- дитель танцев («корифей» всего происходящего, по определению 3 М Налоева) и исполнители многочисленных игровых номеров и вообще все зрители — от совсем юных участников торжеств до всецело служить общему делу, отбросив все земное и суетное. Это служение вселенскому счастью и гармонии. Хорошо сказано об этом у самого автора: «Красота и шире — гармония были составной частью не только внешней, но и внутренней формы игрищ».

И в самом деле, жаждой красоты, удачи, гармонии пронизаны действия участников игрища на всем его протяжении (а традици- онно это торжество, которое длилось порой семь и более дней). Но, пожалуй, больше всего показателен в этом отношении заклю- чительный круговой танец —апофеоз всех церемониальных дейст- вий.

Счастлив тот, кто хоть раз присутствовал на шапсугском игри- ще, видел зажигательные танцы, виртуозные номера всадников, слышал необычайные по силе воздействия песни и поэтические по- слания, наблюдал образцы рыцарской этики и этикета. Я испытал такое счастье, и потому мне в этой книге многое столь близко и понятно. В 50-х годах, во время этнографической экспедиции в гор- ную Шапсугию, я был приглашен на свадебное игрище, мало того, решением совета старейшин меня как почетного гостя, гостя жз Абхазии, избрали вожаком заключительного танца. С большим волнением принял я из рук хатияко жезл вожака и прошелся по кругу с королевой игрищ, девушкой неописуемой красоты. Вовле- чение в игрище гостя, особое место его в сценарии празднества характерны, надо заметить, для всех народов мира. Но шапсугское игрище делает на этом особый акцент, здесь гость становится, в. сущности, главным персонажем игрища, его героем.

Замечательная книга Барасби Бгажнокова оживила в моей

лодости. Я невольно подумал, что мы, этнографы, задаем вопросы прошлому и изучаем его не ради самой истории, но для настоящего и будущего. Использование материала черкесских игрищ в прак- тике эстетического и нравственного воспитания новых поколений адыгов, абхазов и многих других народов представляется мне со- вершенно необходимым. Тем более сейчас, когда исследование Б. X. Бгажнокова дает нам в руки часть этого богатого материа- ла, когда в ряде уголков исторической Черкесии сохраняется еще традиция проведения многодневных игрищ. Прежде всего это ка- сается Бжедугии и особенно Шапсугии. Не случайно автор строит свое исследование главным образом на материале этих двух об- ластей.

Не сомневаюсь, что черкесское игрище привлечет внимание широкой общественности, что люди проникнутся пониманием зна- чимости этого поистине прекрасного народного праздника — празд- ника культуры.

Сухуми, Профессор

25 июля 1990 г. Ш. Д. ИНАЛ-ИПА

ВВЕДЕНИЕ

Неравновесность есть то, что порождает порядок из хаоса.

И. Пригожий, И. Стенгерс Сохранение является всегда лишь резулъ-

изменений 'уравновешивается тут же дру- гим, ему противоположным,—оно есть подвижное равновесие изменений.

А. А. Богданов

Адыгское, игрище — джэгу — несет в себе все черты средневекового праздника или карнавала. Традиционно это широкое поэтичное и, как правило, многодневное, трех- или семидневное действо, включавшее в себя пляс- ки и песни, атлетические состязания и пышные пиры. Органически вплетались в ткань игрища жертвоприно- шения, молитвы, обряды магического свойства.

Разумеется, при всем этом каждое конкретное тор- жество имело свое лицо, свой набор специфических, приуроченных к данному событию ритуальных действий. Например, из поминального игрища выпадал такой важный компонент всякого другого празднества, как пляска. «Торжество тризны чуждо танцев»,— писал в этой связи Хан-Гирей. Основу поминального игрища со- ставляли, пожалуй, атлетические игры. В отличие от этого в центре свадебного игрища оказывались именно танцы и всевозможные церемонии, исполнявшиеся в плясовом круге. Я уже не говорю о том, что по той же причине каждая типовая единица игрища была пред- ставлена множеством вариантов. К примеру, жертвопри- ношения и молитвы в составе праздника окончания пахоты заметно отличались от жертвоприношений и мо- литв в честь Мерэм — Марии Богородицы.

Но при всем разнообразии конкретных форм прове- дения игрища, несмотря на колоссальные различия в атрибутике, в технике, в динамике подобных торжеств, было между ними нечто общее. Но что именно? Отмечу в этой связи, что, знакомясь со спецификой адыгских игрищ и празднеств других народов мира, я убедился,. что передо мной социальный институт, который зани- мает в истории культуры, ео всей духовной жизни об- щества особое место, во всяком случае более важное, чем представлялось ранее. Открылся сложный и во мно- гом очень странный механизм упорядочения фактов и отношений прошлого и настоящего, и одновременно ме- ханизм овладения будущим, желаемым будущим. Он предстает перед нами в виде диалога социума с судь- бой. В самом деле, помимо божеств, с которыми всту- пают люди в контакт, есть у игрища еще один, бесспор- но, главный адрес или посыл. Это судьба или, говоря иначе, фатум. Понимаемый широко как бытие и неот- вратимость бытия, он диктует различные формы адап- тивно-упреждающего поведения. Одной из древнейших, развернутых форм такого поведения и является игрище.

В силу этих обстоятельств одним из самых важных признаков игрища следует считать, по-видимому, вока- тивность. Практически диалог с судьбой, стремление отвоевать у нее удачу прослеживаются во всех компо- нентах, во всех сюжетных линиях традиционного празд- нества. Например, можно не сомневаться, что пляски, в которых люди доводят себя порой до экстаза, символи- зируют настойчивое движение группы к удаче. Знако- вое выражение находит в этом случае и ответственность пути. Всякий традиционный коллективный танец имеет своего вожака, в руках которого, как правило, какой- либо предмет — символ его полномочий. Обычно это- посох или жезл. Например, в руках монгольского ша- мана, исполняющего пляску-борьбу с вредоносными ду- хами, мы видим жезл с навершием в виде головы коня. (Taube E., Taube M., 1983, 101).

У армян роль вожака танцев (параглуха) возлага- лась на князя, старшину села, богатого крестьянина (Лисициан, 1958, 133—134), что, в принципе, выражает то же самое — идею ответственности пути к удаче, но, правда, в новых условиях — в условиях четко определившегося, вторгшегося в структуру игрища социаль- ного расслоения общества. Любопытно, что в Древней Греции, где люди не мыслили себе жизнь без участия божеств, вожаком танцев очень часто изображали бога плодородия Диониса. В раннехристианский период в некоторых апокрифических текстах в роли вожака танцев (языческих по своему строю и содержанию) выступа- ет не кто иной, как сам Иисус Христос (Sorrell, 1983,23). Есть, кстати, мифы, в которых само творение мира связывается непосредственно с танцами богов. Согласно индийской мифологии, к примеру, жизнь возникает, ма; терия пробуждается от летаргии благодаря воздействию волн, которые распространяет танцующий Шива. Вся- кий танцевальный обряд, пишет в связи с этим М. Уо- зиен, является «символической репрезентацией самой отдаленной реальности или изначального события* (Wosien, 1974, 13). Одним словом, в ритуальных таН^ цах, как и во многих других компонентах игрища, дает о себе знать представление о том, что «человеческое действие становится успешным постольку, поскольку оно точно повторяет действие, выполнявшееся в начале времен богом, героем или предком» (Элйаде, 1987, 46). Все, что сказано здесь относительно танцев, касается в принципе всех других компонентов игрища. Напри- мер, в атлетических играх диалог с судьбой, идей «схватки с жизнью» и прорыва к удаче выражены ещё более ярко и драматично. Но то же самоё, хотя ив иной форме, мы имеем в богослужениях, в жертвопри- ношениях с молитвой. Божества, демоны, духи, кото- рым приносят жертвы (кровавые и бескровные), высту- пают в данном случае в роли агентов судьбы. Человек ищет, изобретает божество для вступления в более тес- ный контакт с судьбой для того, чтобы предупредить или смягчить ее удары, а также чтобы успокоиться, снять тревогу за свое будущее, за будущее близких. Кроме того, всякий коллектив выдвигает из своей сре- ды людей, наиболее способных от имени коллектива вести диалог с потусторонним миром, а в конечном ито- ге— с судьбой. Это жрецы, шаманы, уважаемые стар- цы, одной ногой стоящие в могиле, то есть являющиеся во многом уже духами предков. К этим своего рода агентам агентов —или «контрагентам», как их иногда называют, следует отнести и наиболее ярких носителей игровой культуры — шпильманов и шутов, ибо считается, что их язык — язык плясок и песен, витиеватых вы- сказываний и комедийных сцен — более всего понятен божествам и духам. Отсюда, кстати, своего рода фети- шизация игровых действий, прежде всего музыки (а вме- сте с тем и музыкальных инструментов). Музыка рас- сматривалась не только как лучшая форма общения с богом, но и как одна из ведущих форм организации, консолидации группы. О том, насколько близка была эта идея черкесам, красноречиво свидетельствует сле- дующее замечание, сделанное одним из европейских пу- тешественников в 30-х годах прошлого столетия: «Как- то раз,—пишет анонимный автор,—один черкес, услы- шав музыку полкового оркестра, воскликнул так, как если бы он обращался с этими словами непосредствен- но к Богу: «О, Аллах! Сделай так, чтобы эти звуки не были вблизи наших аулов, иначе наши жены и дочери сразу же покинут нас и пойдут за вами» (Souvenirs..., 1837, 81).

Здесь я хотел бы указать на одно очень важное об- стоятельство — на связь игрища с игрой в самом широ- ком и глубоком смысле этого слова. Основу выдвигае- мых мной положений составляет гипотеза, согласно ко- торой исторически игрище представляет собой одно из первых и наиболее ярких проявлений игры—игры как способа решения разнообразных задач, встающих пе- ред социумом в его постоянной борьбе за выживание» за сохранение собственного .

Очень давно, а со времен К. Бюхера в особенности, ученые самых различных специальностей — от истори- ков и языковедов до экономистов и математиков — мно- го говорят, пишут об игре, о ее роли в культуре челове- чества. Появилась общая теория игр, математическая в своей основе. Широко обсуждается вопрос о возмож- ностях теории игр для лучшего понимания и оптималь- ного планирования жизни на земле. На мой взгляд, са- мым важным, сущностным свойством игровой деятель- ности является гетерозивность — ориентация на измене- ние социума или личности, адекватное изменениям в его внешней и внутренней среде. Вокруг гетерозивности, в виде своего рода субдоминантных очагов располага- ются все другие функции игры: физическая и психичес- ская разрядка, тренинг, развлечение, производство и восприятие искусства и т. д. Игра является способом перехода системы из одних, чаще всего тревожных, неопределенных состояний, в другие — менее тревожные и более определенные.

В ходе игры вырабатываются и отрабатываются оп- тимальные принципы и нормы достижения цели или ус- пеха во всех других сферах деятельности. Это может быть игра ума, игра воображения, игра в форме рече- вого общения, в форме пения, пляски или, скажем, ат- летическая игра. Игра готовит почву для утверждения того или иного жизненного отношения. Преодолевая лаос, она прокладывает путь к порядку. Система инсти- тутов, средств, способов деятельности, благодаря кото- рой достигается этот своего рода социорегулятивный эф- фект, составляет игровую культуру. При этом внеигро- вая культура может быть понята как система способов деятельности по применению того, что вырабатывается в ходе и в форме игры.

Иными словами, внеигровая культура принимает эстафету из рук игровой культуры. Она претворяет в жизнь связи и отношения, которые кристаллизуются, прокламируются в игре. Именно в этом смысле можно вслед за Й. Хейзингой говорить о том, что игра старше культуры. Использование игры в качестве механизма приобретения, переработки и хранения опыта человече- ской деятельности стало главным условием возникнове- ния культуры как таковой. С игровой культурой свя- зано очень широкое и многообразное поле способов и средств деятельности с бесчисленным множеством кон- кретных целей, результатов, побочных эффектов. Не только праздник, но и речь, письмо, театр, политика, .наука, спорт являются в известном смысле различными формами и результатами игры. Практически в основе и у истоков всей культуры человечества лежит игровая культура. Поэтому я не склонен думать, что в ходе раз- вития общества роль игры снижается, о чем не без со- жаления пишут многие исследователи. Просто в совре- менных условиях она приобретает иные, более утончен- ные, порой камерные формы и черты неявной культуры. Во всей своей мощи и полноте, как это имело место в истинно народном празднестве, игра предстает уже зна- чительно реже.

Итак, игра представляет собой активный, деятель- ный поиск и применение средств и приемов гармониза- ции человеческого существования. Она достигает эту цель прежде всего путем своеобразного синтеза наличных и желаемых отношений, путем отображения гармо- нии и успеха в мнимой — игровой ситуации. Игра всту- пает в действие, когда социум стоит перед лицом какого-либо нового события, находится в состоянии кризи- са. В таких случаях общность производит такие струк- турные изменения или превращения, которые повыша- ют ее жизнестойкость, способность противостоять деста- билизирующим, дезорганизующим факторам. Игра — способ преодоления кризиса, такая инструментовка или оранжировка человеческого существования, которая по- зволяет группе выжить, с честью выйти из трудных, проблемных ситуаций и положений. Игровая культура во всех ее проявлениях призвана создать условия, при которых оркестр жизни зазвучал бы стройно, торжест- венно, уверенно, чтобы у людей не оставалось бы и те- ни сомнения в возможности преодоления препятствий на трудном пути к удаче.

Узкий подход к игре, при котором умалялась ее со- циорегулятивная функция, объясняет во многом, поче- му игрище выпало из поля зрения культурологов. Прав- да, много внимания уделяется праздникам —древним, средневековым, современным. Но ведь нет праздника без мощного игрового начала. Не только у истоков, но и в организме современного празднества в качестве своего рода системы управления пульсирует игрище. Оно является генератором и накопителем информации, важ- ным механизмом социального контроля. В то же время это неизмеримо более широкий и всеохватный культур- ный феномен. Я бы сравнил игрища с системой череду- ющихся во времени социальных фильтров. Через них общество пропускает свое бытие, оставляя все, что отя- гощает дальнейшее движение вперед, и в первую оче- редь тревоги, опасения, сомнения. Субъектом игрища является именно общество. И вся совокупность согласо- ванных, слаженных, сообщающихся действий, произво- димых людьми в рамках игрища, есть не что иное, как общественный диалог ¦— диалог с судьбой. С ним свя- зывал человек свои надежды на установление гармо- ничных отношений не только с социальным окружением, но и со всеми другими сферами бытия, доступными его -восприятию и воображению. Не зря на протяжении многих тысячелетий игрище выступало для человека в роли одной из главных жизненных ценностей. Это слож- ный мантический комплекс, в котором своеобразно представлена модель прошлого, настоящего и будущего со- циума.

Иными словами, перед нами особая форма социаль- ной рефлексии. Праздник функционирует не только как посредник между отдельными социальными группами, обществом и личностью, обществом и природной сре- дой. Он выполняет еще одну архиважную функцию — функцию анализа наличного состояния социума, степе- ни его готовности к решению постоянно возникающих перед ним новых задач и проблем. В ходе игрищ выяв- лялась нравственная, социальная сила и энергия общно- сти, устанавливались потенциальные возможности от- дельных групп и личностей. Очень показательны в этом отношении дневники иностранных посланников, офице- ров, путешественников (Дж. Белла, Дж. Лонгворта, Эд. Спенсера, Т. Лапинского, Фонвиля и др.), живших среди причерноморских адыгов в 30—60-х годах XIX сто- летия, в период ожесточенной и изнурительной войны адыгов с царским самодержавием. Рассказы о сраже- ниях с противником чередуются здесь с описаниями ши- роких, многодневных игрищ, в которых воинские упражнения занимали одно из центральных мест. Иг- рища данного периода были почти в прямом смысле этого слова способом демонстрации военной выучки и духа черкесских наездников. В этих своеобразно и кра- сочно обставленных обрядах и обрядовых играх отра- батывались многие элементы техники и тактики ведения боев с одной из самых сильных армий Европы. А глав- ное, в игрищах народ черпал духовные силы для про- должения героической борьбы за независимость, за на- циональное достоинство. В сущности, шапсуги, натухай- цы, убыхи, абадзехи и другие подразделения адыгов так и не покорились царскому самодержавию. Черкесы за- щищали Родину ровно столько, сколько позволял запас физических сил. Прижатые к морю, под дулами цар- ских пушек они покинули Родину, оставив за собой полное, абсолютное право на возвращение.

Естественным образом вытекает из всего этого мысль об игрищах как о формах организации социального и психологического времени. Вторгаясь в повседневный быт общины, они выступали в роли «перерывов» или «разрывов» постепенности, столь же необходимых для нормального течения жизни, как и функционирование всех других социальных институтов. Весь комплекс разнообразных действий в рамках этих торжеств слу- жил в сущности одной главной цели: подвести итог оп- ределенному этапу жизни группы, определить ее со- стояние и настроение на данный момент и, наконец, создать установку на успех и на уверенность в буду- щем. Я все больше и больше склоняюсь к выводу, что игрища и в самом деле были одной из первых форм со- циальной рефлексии, что на них лежит печать исход- ных, пусковых механизмов человеческой культуры. В сущности, это активность, сопряженная с убеждением, что человек все же не игрушка в руках судьбы, что он в состоянии отвоевать у нее удачу.

Именно такое мощное и всеохватывающее, жизне- утверждающее начало обнаруживается в черкесских (адыгских) игрищах. Я думаю, ознакомившись с настоя- щей книгой, читатель согласится с этим. Мне остается только сказать, что работа построена почти целиком на материале бжедугских и шапсугских празднеств; у этих двух черкесских народностей игрище еще живет более или менее полнокровной жизнью. Больше это относится, конечно, к шапсугам, особенно к горным или причерно- морским, расселенным более чем в 20 аулах и поселках между реками Псебе (с севера) и Шахе (с юга), а так- же в городах Туапсе и Сочи.

Что касается исследования адыгских игрищ в полном объеме, то это дело будущего. Думаю, недалекого бу- дущего, ибо есть целый ряд серьезных исследований, в которых специфика данного социального института на- ходит то или иное отражение. Я имею в виду, в первую очередь, классические труды Хан-Гирея, а также хоро- шо известные работы 3. М. Налоева, М. А. Меретуко- ва, М. И. Мижаева, недавно защищенные диссертации М. А. Джандар, Р. Б. Унароковой, Б. С. Кагазежева, дипломную работу Ф. Ф. Хараевой и др. Ни одна из этих работ, правда, не является специальным исследованием игрища как такового; это исследования, посвященные институту джегуако (адыгских шпильманов); свадьбе, традиционной системе воспитания, песенному фолькло- ру, культуре общения, инструментальной музыке и т. д. Тем не менее, мы находим здесь множество ценных ма- териалов и идей, касающихся именно игрища, свидетель- ствующих лишний раз о том, что оно и в самом деле было мощным и всеохватным социальным институтом. Одним словом, я имел счастливую возможность опереться на достаточно богатую и разнообразную литера- туру об игровой культуре адыгов.

В процессе полевых этнографических исследовании неоценимую помощь оказали мне Б. Г. Тлехас, Г. К. Чсм- со, А. К. Чемсо, И. Ж. Тох, С. К. Тлиф, М. А. Джандар, за что я им искренне признателен. Благодарю моих кол- лег, ознакомившихся с рукописью книги и высказавших целый ряд полезных советов и замечаний: Н. Р. Ивано- кова, 3. Ж. Кудаеву, Р. Б. Унарокову, Ф. Ф. Харасву. Более чем признателен я информантам, высокая внут- ренняя культура и искренняя сердечность которых мно- гому учат и о многом заставляют задуматься. Им, этим едва ли не последним носителям традиционной культу- ры адыгов, ушедшим из жизни и ныне здравствующим, посвящается настоящая книга.

Конечно, не всегда и не у всех народов игровое на- чало столь четко отражается в названии праздников, обрядов или ритуалов, а также в сознании самих носи- телей культуры. Тут всегда дают о себе знать поздней- шие и вообще другие, смежные, дополнительные эле- менты игровой культуры. Симптоматично, что при вни- мательном их рассмотрении еще больше убеждаешься в том, что в основе праздника неизменно лежит фундамен- тальное игровое начало. В частности, есть празднества, для обозначения которых используются то одни, то сов- сем другие компоненты игрища: пир или молитва, жерт- воприношение или атлетическая игра. Вспомним об Олимпийских играх, которые поначалу были праздни- ком в честь Зевса и начинались неизменно с жертво- приношений и гимнов в его честь. Мы знаем и о празд- никах с акцентом на пиршестве. У адыгов, особенно у кабардинцев, слово ефэ—«питье», легло в основу терми- нов, обозначающих различные виды игрищ, ср.: пшынэ- ефэ, щауэефэ, мерк?афэ. По той же модели, как мы знаем,' строится нартское санэхуафэ — пиршество, кото- рое, помимо совместной трапезы и питья вина, включа- ло танцы и состязания богатырей.

Можно привести и другие не менее любопытные при- меры. Грандиозное общесельское игрище, которое ады- ги еще в недавнем прошлом (в 20-х годах) устраивали по случаю окончания весенне-полевых работ, только у кабардинцев имело три названия: 1) вак?уэ ихьэж тхьэ- лъэ?у — букв, «молитва по случаю возвращения паха- рей» (Нибежев, В. Курп, КБССР); 2) вак?уэ ихьэж къурмэн — «жертвоприношение по случаю возвращения пахарей» (Афаунов, Н. Куркужин, КБССР); 3) вак?уэ мхьэж шыгъажэ — «скачки по случаю возвращения па- харей» (Отаров, Зеюко, КЧАО; Гукемух, Нальчик, КБССР). Это и в самом деле очень любопытно: один и тот же праздник с одним и тем же широким, мощным игровым началом, а термины разные. Точнее, в них по- разному расставлены акценты: в первом случае акцент сделан на молитве, во втором —на жертвоприношении, в третьем —на состязании. Первое название получило наибольшее распространение в Малой Кабарде, вто- рое—в Большой, а третье — в современной Черкесии. Немалый интерес представляет также распространен- ное особенно на востоке Кабарды использование в ана- логичных целях термина хъуэхъу — букв, «тост», «пожелание» (Балов, Сармаково, К.БАССР). В данном слу- чае снова на первый план выдвигается пир, а точнее, одна из его самых главных составных частей, логически: связанная с молитвой в составе жертвоприношений.

Адыгские праздники, как мы убеждаемся, подводят итог определенному этапу будничной жизни, знамену- ют переход на новую жизненную стезю. В этом смысле они, кстати, мало чем отличаются от праздников других народов мира. Игровая деятельность оправдана в по- добных случаях как средство обеспечения правильного- перехода к новому этапу жизни и преодоления препят- ствий на трудном пути к удаче. Я, впрочем, не хочу вдаваться в вопрос о внутренних идеологических коор- динатах игрища: ясно, что для этого нужен особый, об- стоятельный разговор. Что же касается внешних коор- динат или стимулов, то они предстают перед нами от- четливо: в виде длинного списка событий в жизни от- дельной семьи, рода, общины, а иногда и всего народа. По значимости в первом ряду этого списка следует по- ставить всевозможные сезонные праздники и праздники в честь тех или иных христианских или языческих бо- жеств. Часто они превращались в своего рода Олимпий- ские игры, перекликались с Ювеналиями Древнего Ри- ма. Целой серией общесельских игрищ ознаменовыва- лась также свадьба. Свадебные игрища, надо заметить,, представляют собой привычную, прочно устоявшуюся иг бесспорно, древнейшую реакцию на брак. В сущности, это формы заключения брака, ключевые моменты всего корпуса свадебной обрядности. Точно так же, как за- ключение брака не мыслилось без свадьбы, свадьба не мыслилась без игрища.

Существует, однако, множество других ценностей, менее активно, но достаточно настойчиво требовавших почитания в виде игрищ: возвращение с войны, выздо- ровление после болезни, рождение ребенка, возвраще- ние в родительский дом сына или дочери, отданных на воспитание, приобретение какой-либо особенно ценной вещи и т. д. Игрища сопровождают различные виды взаимопомощи: от сенокоса до сбора денег на гармош- ку, религиозные обряды и празднества, в том числе иногда даже мусульманские праздники, например, праздник окончания мусульманского поста — гъид къур- мэн.

Общеизвестно важное место игрищ в весенних и

2* 19-

осенних праздниках, связанных с завершением полевых работ. В недавнем прошлом (на памяти нынешних дол- гожителей) широким игрищем ознаменовывались по- минки: через год после смерти воина устраивалась триз- на, в которой всаднические игры и пиршества занимали центральное место.

Весьма распространенная и сама по себе очень лю- бопытная разновидность празднеств—клятвенные иг- рища, именуемые у бжедугов нэузыр джэгу. В критиче- ских ситуациях, когда на карту ставится жизнь или честь близкого человека, адорант клянется (дает обет), что в случае, если «его счастье победит», он непремен- но созовет народ на пышное торжество. В бжедугском ауле Гатлукай по сей день вспоминают клятвенное иг- рище, устроенное Хуаде Рашей в начале 20-х годов пос- ле выздоровления тяжело больной жены (Тлехас X., Гатлукай, ААО). В самом начале нынешнего столетия на окраине шапсугского аула Панахес состоялось семи- дневное игрище Ехтоковых. «Сын Ехтоковых,— расска- зывают жители аула,—был тогда уже немолодой пяти- десятилетний мужчина, и родители поклялись, что в случае, если он женится, не поскупятся. И сыграли се- мидневную свадьбу» (Жаде, Панахес, ААО).

Инициатива проведения игрища могла исходить, кро- ме того, от какой-либо признанной красавицы аула. По- лучив разрешение родителей, девушка через посыльных оповещала всю округу о том, что такого-то числа она устраивает большое игрище со скачками, что будут ра- зыграны соответственно следующие призы: 1) трехлет- ний жеребец; 2)золотые часы; 3) украшенная золотым шитьем плеть. Например, в 20-х годах именно такое игри- ще провела в ауле Панахес некая Рахмет, дочь Жаде Кашмида (Жаде, Панахес, ААО). Подобные празднест- ва еще больше поднимали авторитет девушки, слава о ней распространялась далеко по всей Адыгее. Это бы- ли, в сущности, игрища в честь девичьей красоты и чи- стоты.

Не менее замечательны торжества, устраивавшиеся и честь возвращения утерянных реликвий. Известный на всю Адыгею старинный, священный меч Шумноковых, считавшийся достоянием всех бжедугов, во время напа- дения врагов был захвачен ими в качестве трофея. Пос- ле переговоров с противником, меч вернули. На игрище, устроенное по этому случаю, собралось множество людей со всех концов края.

Это было в XIX веке. А в начале XX века, в 1926 го- ду, устраивается потрясающее по своему размаху празд- нество, сохранившееся в памяти людей как «Автоном джэгу» — игрище Адыгейской автономной области. Та- кого рода широкие, всеохватывающие торжества назы- вают хэгъэгу джэгу — общенародное игрище, в отличие от локальных игрищ — къуажэ джэгу (букв, игрище аула). Поводом для «Автоном джэгу» послужило возвра- щение на землю адыгов, в Майкопский краеведческий музей, черкесского знамени, с которым сражались шап- суги в последние годы Кавказской войны. Игрище про- ходило близ аула Афипсип, под Краснодаром, с участи- ем не менее 10 тысяч человек.

Наконец, уместно отметить, что сейчас обществен- ность Адыгеи, Черкесии и Кабарды активно обсуждает вопрос о проведении ежегодных всеадыгских игрищ — Адыгэ хэгъэгу джэгу.

Игрище, как мы видим, представляет.собой акт по- читания ценностей, лежащих вне самого торжества, и причем, ценностей самого различного плана; это может •быть языческий бог или какая-либо важная вещь, при- бытие почетного гостя или возвращение воинов из похода, окончание траура (поминальное игрище) и вы- здоровление после болезни. Тем самым оно служило средством установления и утверждения определенных принципов человеческого существования, определенных социальных, нравственных ориентиров. В известном смысле это обстоятельство проливает свет на особое поло- жение игрища в духовной жизни традиционного обще- ства. У адыгов оно снискало не только любовь, но по- чтение, близкое к боготворению. В то же время как нормативный акт, акт почитания ценности, игрище при- обрело значение социальной обязанности — обязанности Я не случайно говорю здесь об установленном поряд- ке. Он был совершенно необходим. Во-первых, потому что, несмотря на определенное сходство, различные иг- рища, то есть торжества, посвященные различным со- бытиям или явлениям, имели, как уже указывалось, свою специфику: скажем, поминальное игрище прохо- дило по сценарию, существенно отличавшемуся от сва- дебного игрища. С другой стороны, всякое конкретное игрище представляет собой относительно замкнутую си- стему, в рамках которой люди обязаны были следовать установленным правилам, правилам игровой культуры. Никто не мог считать себя свободным от этих правил, поэтому тезис о вольности поведения в пределах народ- ного праздника нельзя понимать упрощенно, как нечто такое, что сродни хаосу или анархии. М. М. Бахтин, особенно много сделавший для выявления сути празд- ничной свободы, не случайно подчеркивал, что это «огра- ниченная», «утопическая», «эфемерная» свобода. Я думаю, что он имел в виду в данном случае не только внешний аспект «несвободы», но и аспект внутренний, тесно связанный с системой исторически сложившихся и тем самым социально заданных принципов и норм ор- ганизации праздника.

Для настоящего исследования это положение имеет особенно важное значение. Ибо нельзя не только пока- зать, но даже вообразить сюжет или поэтику игрищ без каких-либо строго установленных ориентиров, предпи- саний, стандартов, без определенной, заранее заданной последовательности церемоний, обрядов, формул. В сущ- ности, на этом аспекте бжедугских и шапсугских игрищ будет сосредоточено в дальнейшем все наше внимание.

Глава 2 ОПОВЕЩЕНИЕ ОБ ИГРИЩЕ

О дне торжественного открытия больших игрищ, а также об их общей продолжительности сообщалось за- благовременно, для чего во все концы округи рассылали конных глашатаев — шапс. шыугъаджэ. У Дж. Белла ¦есть указание, что он вместе с его спутниками получил приглашение на одну из натухайских свадеб за десять дней (Белл, АБКИЕА, 480). Вообще же, приглашения «рассылали» и гораздо раньше, особенно в тех случаях, когда хозяин намеревался устроить скачки на приз. На- пример, «посыльный сообщал еще в марте каждой семье о том, что, скажем, игрище будет в первый четверг мая, что хозяин учредил три первых приза: бурку, часы, кин- жал» (Напсо, Б. Псеушхо, КК).

Имея в распоряжении эту информацию, а также за- пас времени в один-два месяца, хозяева скаковых лоша- дей могли подготовить их должным образом к состяза- ниям. Говорят, что для этого нужно было как минимум двадцать дней, а оптимальным считался срок два-три месяца, в течение которого скакуна держали на специ- альной диете, особым образом купали и чистили, каж- дый день совершали тренировочные забеги (Зарамук Понежукай, ААО, и др.). Таким образом, оповещение о большом торжестве начиналось обычно уже за два-три месяца до его проведения. Разумеется, при этом учи- тывались не только заботы по подготовке скакунов. Это имело еще и тот смысл, что каждая приглашенная семья могла не спеша приготовить уместные для дан- ного случая кушанья, красочные праздничные знамена, жезлы —все, с чем, согласно обычаю, должен был явиться на игрище всякий уважающий себя родствен- ник, общинник.

За много дней до установленного срока проведения игрищ и, пожалуй, в первую очередь специальное при- глашение на торжество получали музыканты и их гла- ва— хатияко—распорядитель игрища. И это понятно: знаменитые музыкальные ансамбли были нарасхват, и потому нередко игрище назначалось на день, устраивав- ший черкесских шпильманов. Известно, например, что в начале этого века к берегам Лабы постоянно прибыва- ли посланцы с черноморского побережья, из далекой Шапсугии. Дело в том, что именно на востоке Адыгеи жили участники самого искусного и знаменитого на всю Адыгею ансамбля — ансамбля под руководством Таса Агиржанокова и Магомета Хагауджа. Откликаясь на просьбы или приглашения посланцев с Черного моря, они были очень частыми гостями в аулах Горной Шап- сугии, «хозяевами» знаменитых шапсугских игрищ. В начале XX века здесь их знали практически все — от ма- ла до велика.

Системе оповещения, вообще говоря, придавалось большое значение, так как от этого зависел во многом размах и общий успех торжества. «Список» приглашае- мых деревень, семей, лиц,- весь порядок приглашения тщательно обсуждались стрейшинами. В другие аулы к знатным и почтенным лицам посылали неизменно столь же уважаемых людей. При этом, как сообщает Хан- Гирей, им поручали извиниться за то, что старейшина рода не смог явиться к ним сам (Хан-Гирей, 1974, 208). Внутри каждого аула эти функции выполняли зачастую и сельские глашатаи — гъоу, получавшие за эти и дру- гие объявления специальное жалованье.

Существовала, а у шапсугов практикуется и сейчас, еще одна форма оповещения о предстоящем игрище: объ- явление о нем в ходе текущего празднества. Это делал обычно пожилой мужчина — устроитель очередного тор- жества. Он выходил в центр круга и, обратившись к публике, сообщал, что такого-то числа он устраивает игрище в честь такого-то события и приглашает на него всех (Напсо, Б. Псеушхо, КК). Можно было сообщить и о других деталях, в частности, о скачках, о характе- ре учрежденных призов, о знаменитых музыкантах ч распорядителях, которые будут вести игрище. Отклик- нуться на общее приглашение и явиться на игрища мог, в принципе, каждый мужчина. Но на практике многие из них ждали персонального приглашения.

Дополнительно к этому хочу дать два разъяснения. Во-первых, игрища в честь тех или иных божеств, а так- же всевозможные календарные праздники проводились, как правило, отдельно жителями каждого аула, и тем самым исключали приглашение. Во-вторых, по пригла- шению являлись на игрище (например, на свадебное, поминальное или клятвенное) обычно лишь те, кто жил в других, соседних или отдаленных аулах. Внутри аула приглашения «рассылались» лишь в том случае, если поселение было очень велико. В небольших аулах весть об игрище распространялась сама собой, и в назначен- ный день все, кто желал, являлся на празднество без всякого приглашения. Достаточно было услышать в ка- ком-либо конце села звуки гармошки или флейты, как туда тотчас стекались люди, в первую очередь моло- дежь. Для малых игрищ звуки гармошки уже сами по себе были приглашением на торжество. Правда, даже в таких случаях девушки не могли явиться на игрище без чьего-либо приглашения или без сопровождения.

Глава 3 ПРОСТРАНСТВЕННЫЕ КООРДИНАТЫ

Нужно различать внешнее и внутреннее пространст- во всякого празднества, торжества, игрища. Внешнее пространство игрища — это место его проведения, тот участок, в границах которого разворачиваются действия группы, предусмотренные сценарием. Его можно оха- рактеризовать как горизонтальное, одномерное про- странство, основанное на простом выделении плоскости проведения игрищ из общей территории, которой «вла- деет» группа, устраивающая торжество. Таким образом, мы имеем здесь дело со сравнительно узким ареалом, очерченным географически. В отличие от этого внутрен- нее пространство представляет собой некоторое множе- ство или систему способов и средств структурирования внешнего пространства. Это более сложное, подвижное, многомерное пространство, организованное в соответст- вии с массой всевозможных норм, правил, ограничений.

Внешнее пространство также задано социально. На- пример, игрища в честь языческих божеств совершались в строго определенных местах — чаще всего в дремучем лесу, у подножия одного из священных, обычно дубо- вых, деревьев, покореженных ударом молнии. В честь божества крупного рогатого скота (а по некоторым дан- ным и морского божества) Ахина игрища устраивались в верховьях реки Шахе, в священном лесу. Что же ка- сается христианских празднеств — праздника в честь Мериссы (Марии Богородицы), Пасхи и т. д., то они проходили на площадках перед громадными деревянны- ми или каменными крестами, которые в большом числе располагались на всем лесистом побережье Натухая и Шапсугии. В игрищах, проводимых с целью вызова дож- дя, «центр тяжести» перемещался нередко к реке, в ко- торой общинники совершали обрядовый хороводный та- нец с мольбой о ниспослании живительной влаги.

Для устройства других частных или локальных празднеств далеко ходить не приходилось. Громадный двор хозяина игрища был для них вполне пригоден. Ес- ли же и он казался тесным, игрище выносилось на сель- скую площадь или за пределы села. Например, жители шапсугского аула Большое Псеушхо устраивали игри- ще на южной оконечности аула, на плато, известном под названием Дахэ и хатэлъэгу — «Плато на пашне Даха» (по имени владелицы пашни Шхаляховой Даха) (Напсо, Большое Псеушхо, КК). В кабардинских селе- ниях Старый Черек и Аушигер большие празднества со скачками разворачивались в долине реки Черек (Ива- нов, Ст. Черек, КБССР; Бербеков К., Аушигер, КБССР). Жители бжедугских аулов сообщают, что, как правило, местом проведения больших игрищ слу- жило поле или сельская площадь (Зарамук, Понежу- кай, ААО; Анчок, Тлюстенхабль, ААО). В выборе места, как мы видим, много зависело от условий, которые пре- доставлял ландшафт, а также от характера и масштаба самого празднества. Многие игрища были в полном смысле слова общесельскими, общинными, то есть от- крытыми для всех, в том числе и для жителей соседних аулов. Удивляясь размаху адыгских празднеств, Дж. Лонгворт писал: «Местом для устройства этих тор- жеств, если для них оказываются тесными стены поме- щений, служат предоставляемые самой природой скло- ны гор» Longworth, 1840, vol. 2, 18).

У натухайцев и шапсугов площадку для танцев по- крывали часто соломой, что, по-видимому, кроме всего прочего, имело сакральное значение: известно, что соло- ма ассоциировалась с изобилием, плодородием, риту- альной чистотой. По ночам в середине круга для осве- щения разводили костер (Белл, АБКИЕА, 515). Это был, надо полагать, также и очистительный огонь, а в условиях свадебного игрища — своего рода факел Гиме- нея.

Переходя здесь к краткой характеристике внутрен- него пространства игрища, следует сразу отметить, что плясовой круг был, как правило*, его центром и даже- идеологическим центром, центром мира sui generis. Здесь сосредоточивалась, замыкалась вся циркулирую- щая в рамках праздника информация. В качестве плот- пых, упругих импульсов она посылалась вверх и вниз,, к небу и в толщу земли. Хороводные танцы были наи- более ярким выражением сеанса связи с космосом, свя- зи не только горизонтальной, но и вертикальной. Конеч- но, вокруг танцевальной площадки,— в непосредствен- ной близости от нее, а иногда и на достаточно большом расстоянии,— разворачивалось множество других обря- довых действий, важных для всей фабулы игрища. Это жертвоприношения, брачная молитва, атлетические иг- ры и т. д. Но все эти действия были ориентированы в той или иной мере на центр, на плясовой круг. Ибо именно здесь, как мы увидим позже, совершались в торжественной обстановке заключительные церемонии, подводившие итог празднеству.

С одной стороны большого плясового круга, лицом к югу (вдоль стен жилого дома, если танцы устраивались во дворе усадьбы), становились по старшинству де- вушки, с другой, противоположной стороны — мужчины,. юноши. Сбоку, обычно слева от девушек, усаживались на скамьях или прямо на траве старцы — совет старей- шин. Среди них на почетном месте располагался так называемый джэгу тхьэмат — глава игрища с жезлом в руке, символом его полномочий (Нагучев, Куйбышевка, КК). Позади танцоров плотными рядами выстраива- лись сотни всадников, как бы заключая круг в свои объятия. Замужние женщины, согласно традиции не тан- цевавшие, наблюдали за событиями на игровой пло- щадке со стороны, обычно стоя позади девушек. Внут- ри круга, напротив старейшин, ближе к строю мужчин,, размещались так называемые джэгуак?о (букв, игрецы): музыканты и их глава хатияко — распорядитель тан- цев, церемониймейстер игрища. Дети, которые также со- бирались здесь со всех концов аула, сидели или стояли на деревьях, на заборах, на крышах домов, то есть рас- полагались на периферии танцевального круга.

Занимая в коммуникативной сети игрища ключевое, центральное место, шпильманы оказывались в наиболее

* Исключение из этого правила составляют, пожалуй, лишь по- минальные игрища.

•сильной позиции. И в самом деле, ансамбль музыкан- тов во главе с распорядителем танцев господствовал в плясовом круге. С другой стороны, члены совета ста- рейшин, под контролем которых находился весь ход игрища, сидели, и это уже само по себе служило свиде- тельством их высокого статуса; здесь дает о себе знать •особая форма выражения вертикальных связей, при ко- торых позиция «сидя» воспринимается как более силь- ная и почетная, нежели позиция «стоя*. С почетом ас- социировалось и расположение девушек. Если игрище устраивалось во дворе усадьбы, то это было всегда ме- сто вдоль переднего фасада дома, который у адыгов традиционно обращен к югу. Мужчины (пешие и всад- ники) в противоположном конце крута оказывались в этом случае в положении лицом к дому и к девушкам- танцоркам. Разумеется, это тоже имело определенный смысл: позиция мужчин в данном случае служила од- новременно и знаком уважения семьи, дома, и симво- лом рыцарского отношения к дамам. Дополнительно к этому здесь, как правильно отметила Ф. Ф. Хараева, налицо противопоставление мужчин и девушек по степе- ни активности: мужчины более активная, даже агрес- сивная сила, девушки — менее активная, пассивная сто- рона, находящаяся под защитой стен жилого дома (Ха- раева, 1990, 22). В ходе игрища все это дает о себе знать довольно отчетливо: время от времени всадники, напирая на пеших, стремятся занять круг, входят на конях в жилой дом, а некоторые, имитируя похищение девушек, подхватывают одну из них и уносятся прочь.

Симптоматично, что и вне условий усадьбы (в поле, в долинах рек, на лесных полянах) описанный способ структурирования пространства сохранялся: девушки ¦становились всегда лицом к югу, и в соответствии с "этим располагались все остальные участники игрища. При этом самая старшая становилась на правом фланге, г. к ней в порядке убывания возраста пристраивались все ¦остальные. В такой же последовательности девушех приглашали или выводили на танец. Иными словами, исходная позиция девушек определяла специфику их дальнейшего поведения.

В известном смысле перед нами поведение, прямо ориентированное опять-таки на освоение или организа- цию человеком пространства, то есть проксемическое поведение, непосредственно связанное с действиями человека во внешнем пространстве. Все эти перемещения подчинялись, как указывалось, множеству всевозмож- ных норм и почти всегда были выражением той или; иной идеи. Например, движение цепи в хороводном тан- ие осуществлялось неизменно слева направо по причи- нам, я думаю, вполне понятным: движение вправо счи- талось наиболее верным и удачным, гарантирующим: успех. Кстати, это касается не только танцев внутри^ большого плясового круга, но и всех других хоровод- ных танцев. Например, слева направо двигались люди,, отплясывая в реке танец вызова дождя. В том же на- правлении кружились участницы танца нысэудж (та- нец в честь невесты), который исполнялся у шапсугов; во время свадебных игрищ в доме родителей жениха. Наконец, очень любопытно, что такое же направление- движения сохранялось в скачках на приз, которые обыч- но подводили итог всякому большому торжеству.

Внутреннее пространство игрища — очень сложная,, а главное, подвижная система, с характерной для та- ких случаев относительностью действий в рамках отпу- щенного пространства. Я имею в виду семантику связей: между отдельными частями структурного целого. При этом помимо оппозиции «лево — право» важное значе- ние приобретают многие другие соотношения и положе- ния, например, такие, как «впереди — позади», «верх — низ», «центр — периферия», «лицо — затылок» и г. д.

Смысл этих противопоставлений был так или иначе связан с идеен правильной организации пространства, с представлениями о наилучших способах достижения групповой цели или задачи. Например, упоминавшиеся здесь хороводные танцы возглавлял обычно какой-ли- бо старший и уважаемый человек, наиболее способный проложить дорогу к успеху (оппозиция «впереди — по- зади»). Исполняя брачную молитву, молельщики обра- щались лицом к очагу, который ассоциировался с мес- том домашнего божества (оппозиция «лицо — затылок»). Во время пиршеств на почетные места, опять-таки бли- же к очагу (к божеству), то есть в данном случае к центру, садились старцы.

Целому ряду строгих правил подчинялось располо- жение невесты в ходе свадебных игрищ, а также и все ее перемещения. Арба с невестой находилась всегда в центре свадебного поезда, впереди и позади двигались колонны всадников, причем всадники в авангарде «пролагали» дорогу песнями, приносящими удачу. Прибли- зившись к дому жениха, они преодолевали целый ряд всевозможных препятствий: костер из соломы, ожесто- ченное сопротивление пеших, вооруженных дубинками; иначе говоря, и здесь они пролагали дорогу невесте, но теперь уже с боем. В день свадьбы молодую торжест- венно выводили из домика жениха две женщины — одна из рода жениха, другая из рода невесты. При этом со- блюдались некоторые предосторожности; в частности, чтобы невеста не наступила на порог, ее приподнимали и переносили через это традиционно опасное место. То же самое повторялось и при вводе ее в дом родите- лей жениха. Тот факт, что еще до этого ее задерживали на плясовой площадке, в самом центре круга, тоже го- ворит о многом. Это место, как указывалось, было идео- логическим центром игрища; поэтому есть все основа- ния думать, что, благодаря обряду задержания невесты в плясовом круге, устанавливалась связь новобрачной с труппой, с общиной (горизонтальный срез), а также с «божествами (вертикальный срез).

Глава 4 ВРЕМЕННЫЕ КООРДИНАТЫ

Здесь, как и в случае с пространством игрища, це- лесообразно различать внешнее и внутреннее время.

Внешнее время игрища соотносимо со сроком его проведения. Но, по-видимому, это еще мало о чем го- ворит, пока мы не уточним, что понимать под словом «срок». В объем этого понятия следует включить, во- первых, время года и дни недели, к которым приурочи- вается торжество; во-вторых, его общую продолжитель- ность. Что касается внутреннего времени игрища, то здесь мы имеем дело с организацией и распределением отпущенного для праздника внешнего времени, то есть со структурированием и использованием этого времени. Например, последовательность церемоний, обрядов, об- рядовых игр, танцев, а также длительность каждого от- носительно самостоятельного компонента праздника от- носятся к внутривременным параметрам игрища. Ины- ми словами, тут перед нами открывается время, напол- ненное конкретным, деятельностным, психологическим содержанием.

Начнем с краткой характеристики внешнего време- ни, с того, в частности, какой период считался самым удобным или удачным для проведения игрищ в рамках годового цикла. Судя по полевым данным, при прочих равных условиях, это был май. Разумеется, я имею в виду лишь те ситуации, когда игрище не было жестко связано с каким-либо событием или этапом в жизни коллектива, например, с благополучным возвращением воинов из похода или сезонными праздниками, с празд- никами и честь многочисленных языческих и христианских божеств и т. д. Группа не располагала сколько-ни- будь полной свободой в выборе времени проведения по- добных игрищ. Неукоснительно соблюдалось, например, правило, согласно которому календарные праздники проводятся в строго определенное и заранее заданное ¦время года. Пасхальные торжества проводились в мар- те, игрища по случаю окончания пахоты—в апреле, праздник в честь Марии Богородицы — в конце сентяб- ря — начале октября. С другой стороны, игрища с целью вызова дождя, ясное дело, устраивались лишь в тех случаях, когда наступала сильнейшая засуха и это угро- жало будущему урожаю. Иначе говоря, во временном отношении это были «связанные» игрища.

Другое дело, случаи, когда люди были относительно свободны в выборе времени проведения игрищ. Здесь почти всегда предпочтение отдавалось маю. Например, в мае проводились, как правило, свадебные игрища, тор- жества в честь возвращения сына, отданного на воспи- тание, и т. д. Но почему именно май? Выбор был, конечно, не случаен. Во-первых, в мае окончательно про- буждалась природа. Это время, когда год набирает си- лу, идет по восходящей, а не по нисходящей, что для традиционного мировосприятия имело немаловажное значение. Второй аргумент в пользу мая — относитель- ная свобода крестьян от сельскохозяйственных работ в данный период: сев к этому времени заканчивался, а сроки отгона скота на горные пастбища еще не насту- пили. Недаром май называют «ленивым месяцем» — арму мазэ.

Общая продолжительность одного игрища —день, три дня, семь дней. Для больших торжеств устраива- лось семидневное игрище — рефлекс всеобщей привя- занности к магическому числу «семь». Число «семь», впрочем, было во многих случаях одновременно и эпи- ческим: на деле чаще всего проводили трехдневные иг- рища. Нужно иметь в виду также, что число «три», рас- членяющее бытие на прошлое, настоящее и будущее, в целом не менее почитаемо, хотя в общем контексте культуры трехкратность предстает чаще всего как упро- щенный вариант семикратности.

У шапсугов трехдневные игрища начинались обычно в пятницу и заканчивались в воскресенье вечером. Се- мидневные игрища открывались в понедельник, считав- шийся днем, особенно подходящим для начала какого либо важного дела (Гербо, Лазаревское, КК). Наибо- лее распространенные сейчас свадебные игрища — двух- дневные: начинаются они в субботу и заканчиваются в воскресенье вечером. Здесь, как видно, прежняя тради- ция капитулирует перед лицом занятости населения в другие дни.

Относительно того, в какое время суток игрище сле- дует торжественно открыть, существовало единое пра- вило— в промежутке между восьмью и девятью часами утра *. Бесспорно, утро, как исходная точка игрища, несло в себе идею восхождения или движения вперед, к успеху,— идею «правильного» начала празднества. Эта норма, сохраняющаяся повсеместно по сей день, как видно, действовала и в прошлом. Можно в связи с этим сослаться на записи Белла и Лонгворта. В частно- сти, первый из них пишет, что однажды, достигнув ме- ста проведения игрищ после девяти часов, он и его спутники застали там множество людей: «мужчины и же'нщины с увлечением танцевали, образуя обширный, тесно сплоченный круг» (Белл, АБКИЕА, 480).

Таким образом, западноадыгское игрище начиналось и каждый день возобновлялось утром. После полудня, около 13 часов, объявлялся обеденный перерыв на пол- тора-два часа. Затем игрище открывалось вновь и про- должалось до темноты, а иногда и далеко за полночь при свете факелов или костра в центре плясового кру- га. Факелы держали в руках мальчики-подростки.

Заканчивалось игрище обычно вечером. Не зря у горных шапсугов одна из атлетических игр, подводив- ших итог празднеству, имела кроме своего основного названия шъозэбэн — борьба «за баранью шкуру»—еще одно дополнительное и, кстати, наиболее употребитель- ное в этих краях обозначение: пчыхьэбыракъ — букв, «вечернее знамя» (Шоотох, Куйбышевка, КК; Еквашев, М. Псеушхо, КК, и др.).

В какой-то мере мы уже затронули вопрос о внутрен- нем времени, и я бы хотел заметить в этой связи, что все наиболее значимые, «серьезные» или религиозные обряды в составе празднеств исполнялись обычно утром или в первой половине дня (по причинам, указанным своего рода разминки накануне вечером. Но это не было его офи выше). Утром совершались жертвоприношения и молит- вы по случаю окончания пахоты, моления о ниспослании дождя, а в составе свадебных игрищ — обряд ввода не- весты в дом родителей жениха, брачная молитва, обряд «задержания» дае — воспитательницы жениха, и т. д. В отличие от этого, на вторую половину дня приходились преимущественно всякого рода потешные игры, красоч- ные церемонии и зрелища с большим числом комиче- ских трюков и номеров. Именно после полудня, уже где-то к вечеру, набирали темп и танцы. У шапсугов в последний день игрищ вечером исполнялся заключи- тельный хороводный танец, ведомый вожаком в паре с королевой игрищ. Наконец, на вторую половину дня приходились, как правило, соревнования атлетов, кон- ников, стрелков и т. п.

Тут обнаруживается очень любопытное свойство внутреннего времени игрища, а именно: его двучаст- иость или бинарность. В первой, относительно разме- ренной части исполняются наиболее важные, программ- ные церемонии и обряды, вторая часть является по пре- имуществу формой актуализации или транспортировки замысла церемоний и обрядов, исполненных в первой половине дня. Отсюда тот мощный порыв, а порой и бешеный темп, который мы наблюдаем в действиях участников игрища. Впрочем, речь в данном случае не о простой быстроте исполнения тех или иных действий, хотя это тоже очень важно, но скорее об их разнообра- зии, сменяемости, эмоциональном заряде. То есть, это тот случай, когда исследователю нужно сосредоточить внимание не на темпе как таковом, а на темпо-ритме.

Вообще, этот вопрос заслуживает того, чтобы рас- смотреть его особо. Насколько я понимаю, применитель- но ко всякому обряду или к более широкому ритуаль- ному действу, темпо-ритм следует рассматривать в пла- не количества, значимости и разнообразия действий, совершаемых в единицу времени. Темпо-ритм такого свойства — высокий темпо-ритм —и был одним из главнейших требований, предъявляемых к игрищу. От- сюда, в свою очередь, необычайно сильное эмоциональ- ное воздействие, которое производил на публику весь ход торжества. Такую высоту, приподнятость и поэтич- ность задавали с самого начала нескончаемые пляски в такт музыке, которая у адыгейцев всегда отличалась высоким темпо-ритмом. Многочисленные выстрелы в честь танцующих девушек, а также слова песен, под ко- торые танцевали круговые танцы, действовали в том же направлении — усиливали эффект, производимый музы- кой и пляской.

Предусматривалось множество других действий, на- правленных на повышение темпо-ритма, на предотвра- щение всякого сбоя, всякой монотонии в действиях груп- пы. При простом повторении одних и тех же или ана- логичных действий, без переключения внимания на новые формы активности, без пауз, усиливающих значи- мость этих форм и сбивающих «голый» темп, монотония была бы, конечно, неизбежна. Причем, основная обя- занность по поддержанию высокого темпо-ритма игрища возлагалась, как мы увидим позже, на распорядителя игрищ — хатияко. В арсенале хатияко было бесчислен- ное множество стандартных средств и способов достиже- ния этой цели: поэтические послания отдельным участ- никам игрища, комические трюки, пленение девушек- танцорок с требованием выкупить их, куплеты, подбад- ривающие музыкантов и танцоров; замысловатые движения жезла, выполнявшие, кроме всего прочего, сиг- нальные функции.

Большую лепту в повышение темпо-ритма игрищ вно- сили всадники. Время от времени, когда им казалось, что зрелище становится скучным и однообразным, они прорывали с боем кольцо пеших и, захватив плясовой круг, устраивали дебаты с хатияко, требуя откупные {обычно знамя, необходимое для конных состязаний); ¦бывало даже и так, что наиболее решительно настроен- ные всадники «похищали» кого-либо из девушек, вы- хватив их из строя и посадив в седло.

Все это вносило необходимое разнообразие в разме- ренное течение танцев. Однако и пляски сами по себе предусматривали систему правил, способствующих по- вышению темпо-ритма празднества. Например, пребы- вание одного танцора в круге ограничивалось. Макси- мальная продолжительность парных или сольных танцев была равна 5—7 минутам. Конечно, не только тан- цоры, но и вообще никто из участников игрища не дол- жен был занимать внимание публики слишком долго, это считалось предосудительным. Во время джигитов- ки, как мы увидим ниже, действия одного наездника молниеносно сменялись трюками другого. Можно, забе- гая вперед, напомнить и о том, что даже дистанция конных состязаний была сравнительно короткой — всего 5—7 километров, в то время как, например, у монголов она достигала 40 километров (Жуковская, 1988, 66).

Разумеется, быстрая сменяемость и даже большая интенсивность игровых действий не могли стать безус- ловным и окончательным гарантом высокого темпо- ритма игрища. Важнейшее значение имело, кроме того, разнообразие индивидуальных стилен выполнения одних и тех же, в общем, традиционных действий. Каждый участник игрища, будь то танцор, музыкант, наездник или распорядитель плясок, стремился показать нечто особенное, отличиться, выявить свою индивидуальность. И потому все имели в своем арсенале набор особых, свойственных только им приемов. Наиболее находчи- вые и склонные к импровизации люди создавали эти приемы, что называется, на ходу, в зависимости от усло- вий, предоставляемых конкретной ситуацией. Все это вместе взятое, конечно, также приводило к увеличению количества разнообразной информации, получаемой зри- телями в единицу времени.

Таким образом, мы можем говорить о внутреннем времени игрища как об особом типе времени, чрезвы- чайно насыщенном множеством ярких образов, бросаю- щем вызов будничному времени, активизирующем твор- ческие силы группы.

Наконец, следует иметь в виду, что упругость, дина- мичность внутреннего времени игрища была обусловле- на во многом функциями, которые выполняло всякое сколько-нибудь значительное торжество по отношению к прошлому и к будущему. Ведь это суть время, при- званное вместить в себя, с одной стороны, всю наибо- лее значимую информацию о прошлом, а с другой — обеспечить группу прогнозом на будущее, и причем всегда благоприятным прогнозом. Такого рода направ- ленность обнаруживается практически почти во всех сюжетных линиях игрища, хотя особенно зримо пред- стает она в молитвах и различного рода пожеланиях, которыми сопровождаются многочисленные церемонии и обряды. Вот почему есть все основания думать, что в первую очередь игрище суть своеобразная форма овла- дения будущим, желаемым будущим. Стягивая в тугой узел прошлое и будущее, оно было в то же время кон- центрированным, ярким и достаточно продолжительным выражением настоящего.

Глава 5 СИСТЕМА УПРАВЛЕНИЯ ИГРИЩЕМ

Она была демократической, хотя включала в себя элементы централизма. Думаю, тут можно говорить да- же о наличии целой системы управления. Во всяком слу- чае очень четко выделяются три тесно взаимосвязан- ные структуры, ориентированные на управление: 1) со- вет старейшин-W 2) публика; 3) распорядитель с подчиненными ему помощниками и музыкантами.

Совет старейшин включал обычно два-три десятка самых старших и почитаемых мужчин. Их сажали та- ким образом, чтобы они могли хорошо видеть, что про- исходит в танцевальном круге, на финише конных состя- заний и т. д. Из числа совета старейшин избирался глава всего игрища, у шапсугов— джэгу тхьэмат. По распо- ряжению тхамады начинались, возобновлялись, закан- чивались танцы, объявлялся перерыв на обед, присту- пали к исполнению наиболее важных обрядов. Атлетиче- ские игры, например, скачки или борьба за шкуру пожертвованного животного тоже не могли быть начаты без его санкции.

Роль главы игрища возлагалась обычно на кого-ли- бо из числа родственников устроителя торжества, на- пример, на старшего брата или дядю по отцу. Это свое- го рода полномочный представитель хозяина игрища, так называемого джэгур за джэгу. Но тхамадой празднеств мог быть избран и человек, не находящийся в родстве с семьей, устроившей игрище. Так, несколько лет назад, у горных шапсугов на свадьбе И. Тлифа из аула Киро- ва тхамадой игрища был избран не его отец —Исуф, и не дядя — Халид, а некто Исмагил Шоотох из Куйбы- шевкн. Исмагил восседал во главе совета старейшин, в то время как отец жениха осуществлял контроль за вы- дачей продуктов, приготовлением и раздачей угощений, то есть выполнял роль так называемого тхамады амба- ра— контхьэмат (Тлиф, Кирова, ААО).

Второй субъект управления игрищем — публика. С ней согласовывалась каждая инициатива старейшин или хатияко. Поэтому для хатияко стало нормой информи- ровать публику о том или ином повороте событий в ходе игрища н обращаться к ней за советом: «Что делать? Как быть?» — «Сыд игъу? Сыд игъуадж?» Например, он сообщал публике, что танцор нарушил правила по- ведения в плясовом круге; что есть идея задержать в плясовом круге девушку; что поступило предложение начать выборы королевы красоты и т. д. Выслушав со- веты публики, он принимал определенное решение и громогласно объявлял его. Публика приветствовала это решение одобрительным гулом, возгласами согласия или, наоборот, отвергала; в последнем случае из толпы раз- давались протестующие высказывания, стоял глухой ропот. С мнением публики хатияко не мог не считаться.

Надо заметить, что, будучи недовольной ходом игри- ща, толпа могла внести в него свои коррективы напе- рекор хатияко и даже старейшинам. Например, если собравшимся казалось, что процесс выкупа задержан- ной в кругу девушки затянулся и музыканты, попросту говоря, хотят выколотить из публики слишком много денег, публика самым решительным образом выражала свой протест: кто-либо из всадников входил в круг и топтал копытами коня деньги, лежавшие в центре круга.

Теперь подробно о третьем субъекте управления, о посреднике между советом старейшин и публикой — о хатияко. Это распорядитель, режиссер игрища, то есть одновременно дирижер, конферансье, церемониймей- стер — называйте как хотите, все определения будут ¦верны. В прямом подчинении распорядителя игрища на- ходились музыканты и его специально назначенные помощники среди танцоров. Подчиняясь воле совета старейшин и тхамады празднества, он тем не менее обладал большой самостоятельностью и оставался бес- спорным лидером игрища. Свобода действий распоряди- теля игрищ была в этом случае одной из граней тради- 42 ционной вольности и иммунитета средневековых народ- ных поэтов и песнетворцев. А в роли распорядителей игрища обычно именно они и выступали.

Очень своеобразны и показательны обозначения рас- порядителя танцев (игрища). У восточных адыгов (ка- бардинцев, черкесов) и у большей части горных шап- сугов он известен под общим названием джэгуак?у» (старое произношение — гэгуак?уэ). Это наиболее рас- пространенное обозначение народных певцов, переводи- мое буквально как «игрец», то есть шпильман. Есть в Кабарде и другие названия, но также с элементом «иг- ра», «игрище». Например, джэгупщ — «князь игрища» (Озов, Баксаненок, КБССР), джэгухэшэ — букв, «во- влекающий в игрище» (Тхазаплижева, Кишпек, КБССР). У иорданских адыгов я дважды зафиксиро- вал термин пщыгъэгуф?э — «веселящий князя» (Ервас, Наур, Иордания; Дугужоко, Нальчик, КБССР); види- мо, это слово было когда-то обозначением придворных поэтов и песнетворцев.

Наконец, у западных адыгов «игрецами» (джэгуа- к?уэ) обычно называют весь ансамбль музыкантов» включая сюда не только скрипача, флейтиста или тре- щоточников, но и их главу и дирижера, то есть распоря- дителя танцев (игрища). Причем, он фигурирует здесь чаще всего под странным именем хьатыяк?о. Трудно ска- зать определенно, откуда это слово пришло. Но можно предположить, что элемент хьат, часто встречающийся в адыгских языках с одним и тем же значением «власть», «властвовать», восходит к хатто-хеттской культурной тра- диции. Если это верно, то слово хьатияк?о (в рус. транскр. хатияко) обозначает буквально «властвующий», власти- тель», «распорядитель», «носитель власти»*.

Прежде всего, хатияко (или джегуако) — властитель танцевальной площадки и вместе с тем блюститель оп- ределенного, своеобразно понимаемого порядка в ней. Он свободно передвигается по кругу и управляет хо- дом игрища движениями жезла, а также звучными, ча- ще всего стихотворными призывами и приказами, ком- ментариями и оценками. Отсюда, кстати, еще одно обозна-

* Ср. этот термин со словом шухьатий — «распорядитель всад- ников» (Хан-Гирей, 1978, 307), а также с терминами джэгу хьэтым, джэгу хьэтэ у современных черкесов, использовавшимися для обо- значения распорядителя игрищ на обрядах ухода за раненым — щ?апщ (Отаров,. Зеюко, КЧАО).

Глава 7 МУЗЫКА И МУЗЫКАНТЫ

Ансамбль музыкантов состоял как минимум из од- лого солиста, играющего на скрипке — шык?эпщынэ или гармошке — пщынэ, и двух ударников, отбивающих такт деревянными трещотками — пхъэк?ыч. Для игры на •флейте (къамьи) приглашали часто двух музыкантов со своими инструментами. Вообще, это мог быть и це- лый оркестр, состоящий, например, из двух гармонистов, двух флейтистов и четырех ударников (Зарамук, Поне- .жукай, ААО). У Дж. Белла мы встречаем указание на исполнение танцевальной мелодии одновременно флей- тистом и скрипачом (Белл, АБКИЕА, 480). На игрище в Цемесской долине, изображенном в 1838 году Лонг- вортом, мы видим ансамбль из одного флейтиста (къа- мылапщ) и двух трещоточников (пхъэк?ычау) — все си- дят. Состав оркестра мог быть, судя по одной из фото- графий конца XIX века, и таким: четыре флейтиста и •столько же ударников. В качестве ударного инструмен- та использовали раньше обыкновенную доску длиной -около 2—3 метров — пхъэбгъу. По свидетельству X. Укол, ее держали с двух концов на весу двое муж- чин, а человек шесть-семь, выстроившись вдоль доски, ударяли по ней палочками длиной 20—30 см. Одновре- менно они пели песню, под которую танцевали присут- ствующие (Укол, Теучежск, ААО). Аналогичная инфор- мация об этом инструменте получена нами в ауле Джа- джихабль от профессионального трещоточника Н. Ма- кау. Правда, он говорит, что чаще всего пхъэбгъу использовался на игрищах, устраиваемых во время обря- да ухода за раненым — к?апщ. По его словам, данный иструмент напоминал обыкновенную скамейку на высо- ких ножках.

Дж. Белл оставил нам подробное описание адыгской скрипки и самой манеры играть на ней. «Размером этот инструмент почти со скрипку танцевального скрипача,— читаем мы,—верхняя доска почти плоская; задняя — полукруглая и просмоленная для того, чтобы править смычок; эта скрипка имеет только две струны из кон- ского волоса, на колышках и мостике, как и на наших; смычок почти в виде арки или лука, струны натянуты слабо и подтягиваются рукой игрока, когда необходи- мо; основание инструмента опирается, как у виолон- чели, в пол или землю, причем скрипач сидит на полу или на земле (так как здесь нет стульев) и, играя, по- вертывает инструмент (у которого нет выемки посере- дине) для лучшего исполнения вариации» (Белл, АБКИЕА, 470). Высоко отзывается Белл о самой музы- ке, в частности об одной из мелодий, напомнивших ему военную музыку «сбора». Он пишет: «Ни одна военная ария горцев Шотландии... не может сравниться по кра- соте с этой музыкой».

По традиции, установившейся у адыгейцев в конце прошлого века, все музыканты, за исключением скри- пачей, играют стоя. Лишь гармонист может опереться ногой на стул (правда, гармонистки играют сидя). Флейтисты, играя, обычно ходят взад и вперед, навстре- чу друг другу. Трещоточники стоят на месте, отбивая трещотками такт и пританцовывая. В их функции вхо- дит, кроме того, аранжировка исполняемой мелодии своеобразным, иногда руладообразным пением — ежьу (адыг. жъыу), что придает плясовой музыке неповтори- мый колорит. В структуре песен ежьу, как утверждают музыковеды, выполняет функцию рефрена, составляет фундамент напева (Блаева, 1990, 102). То же самое можно сказать о плясовой музыке. Выступая в двух вариантах, в виде песен-плясок и в виде простых наиг- рышей, обычно она в обоих случаях включала в себя ежьу.

Важное значение данного компонента традиционной адыгской музыки обусловило существование исполните- лей партии ежьу, так называемых ежьуак?уэ (в рус. транскр. ежуако). Правда, очень часто трещоточники (ударники) и ежуако выступали в одном лице. Но это не было обязательным или постоянно действующим ус-

4* 51