Георгий Дерлугьян

ГОРСКИЕ КНЯЗЬЯ, ПАРТВЫДВИЖЕНЦЫ И ПОМИДОРЩИКИ:

ДВЕСТИ ЛЕТ СОЦИАЛЬНОЙ ЭВОЛЮЦИИ АДЫГЕЙСКИХ ЭЛИТ

Судьба кавказоведения отмечена печатью невезения, главным источником которого приходится признать особенности исторического развития Российской/Советской мироимперии.[1] Мироимперии - поскольку и Российская империя, и Советский Союз были и пока остаются евразийской территорией, объединяющей в пределах единой государственной системы ярко выраженного имперского типа ряд особых этнокультурных зон и сильно разнящихся между собой стран и народов.

Кавказ был присоединен и интегрирован в Российскую мироимперию в XIX в.,т.е. в то время, когда только формировались современные общественные науки. Как известно, исторически возникло две группы общественных наук - те, объектом которых выступали функционально самостоятельные сферы развитого буржуазного общества (экономика, социология, политология, искусствоведение и т.д.), и те, которые занимались неевропейской экзотикой в едином нерасчленимом комплексе (востоковедение и африканистика, во многом и этнография).

Закавказье с его древними письменными культурами отчасти попадало в поле классического востоковедения. Северный же Кавказ с его удивительным этнолингвистическим разнообразием и догосударственными общественными институтами, казалось, был как нельзя более близок к идеалу этнографического объекта. Собственно, таковым он и стал, но этнография, лингвистика и фольклористика Северного Кавказа как части Российской империи развивалась в рамках более широкой и аморфной дисциплины, известной в России как краеведение.

Краеведение развивалось в конце XIX - начале XX в. преимущественно в странах Восточной Европы, особенно же в России, как своего рода аналог востоковедения и африканистики, но обращенный не на зарубежную экзотику, а на собственную "народную" жизнь, своеобразие и уникальность которой вестернизированная интеллигенция этих государств ощущала совершенно отчетливо и болезненно переживала. Краеведение стало фактором российского культурного процесса, и именно поэтому российское краеведение (и кавказоведение как его раздел) не могло стать органичной частью европейской науки. Российские и местные кавказские исследователи, собравшие огромное количество уникальнейших материалов, за редчайшим исключением не были в состоянии осмыслить и формализовать их как факт общественных наук своего времени. Со своей стороны, западноевропейские ученые обычно понятия не имели о русскоязычной кавказоведческой литературе. Кавказоведение пребывало в положении науки местного значения.

Один краснодарский краевед заметил ещё в 1927 г., что если бы Морган и Спенсер в свое время знали об общественном устройстве не только ирокезов и папуасов, но и кавказских горцев, то развитие этнографии могло бы пойти по несколько иному пути. В этом утверждении гораздо больше здравого смысла, чем внешней провинциальной гордости. Кавказ (как и Балканы) на современном уровне развития социальной теории может дать единственный в своем роде конкретный материал, который заставит пересмотреть или дополнить современные схемы истории человечества. Пожалуй, можно даже предсказать в ближайшие десятилетия возникновение научной моды на Кавказ, какой в 60-70-е годы пользовалась Тропическая Африка и Юго-Восточная Азия.

Предлагаемая статья первоначально была задумана как критический обзор русскоязычной литературы по Черкессии/Адыгее (Северо-Западному району Кавказа, расположенному между р. Кубань и черноморским побережьем). Однако в ходе работы стало ясно, что по отношению к советскому периоду вести разбор идей и научных концепций едва ли вообще возможно. Кавказоведение после непродолжительного трагически оборвавшегося возрождения в 1920-х гг., стагнировало на протяжении всего советского периода. Несмотря на значительное расширение образовательной и научной инфраструктуры в 50-60-х гг., сопровождавшееся количественным ростом кадров местных кавказоведов, о восстановлении научного уровня XIX в. (поддерживавшегося непрофессионалами - офицерами, путешественниками, историками-любителями!) остается лишь мечтать. Этот уровень стал кавказоведческой классикой, довлеющей над сознанием той части современных ученых, которые озабочены поддержанием академических критериев, и потому они добровольно ограничивают себя рамками проблематики и даже подходов кавказоведов прошлого века. Характерно, что и на Западе самый известный из кавказоведов - Жорж Дюмезиль - работал, не покидая тех же священных пределов (фольклористика, описательная лингвистика и этнография).

Достоверное научное знание о современной истории Кавказа отсутствует практически полностью. Занятие современными сюжетами для советских историков было, как правило, делом карьеры, а никак не науки. Почти 100% работ по советской Адыгее есть апологетика, обычно очень неумная. Приводимые данные недостоверны, их контекст безбожно искажен. Эмигрантская и западная историография, на которую сейчас в Советском Союзе в целом возлагается много нереалистических ожиданий, во-первых, в данном случае незначительна, во-вторых, создавалась в качестве идеологического противовеса догме, оттого неизбежно страдает догматизмом и мифотворчеством.

Провинциализм, незнание иностранных языков, отсутствие интереса к положению в смежных областях характерны, к сожалению, для большинства советских кавказоведов. Это не позволяет им делать порой совершенно очевидные выводы из собственных же материалов. Кроме того, советская догматика предшествующего периода породила в молодом поколении северокавказских историков патриотический пафос, толкающий их на создание новых догм. В настоящее время, в условиях всеобщего перестроечного мифотворчества, в среде северокавказских историков раскручивается драматическая полемика по вненаучным вопросам, сама формулировка которых исключает корректную аналитическую разработку. Спор идет вокруг выставления оценок прошлому по шкалам типа "реакционный – прогрессивный» (принятие ислама, экспансия России) или "национальный герой - враг народа, иностранный агент» (Шамиль, его эмиссары, иные действующие лица Кавказской войны).

Настоящая статья представляет набросок основных исторических этапов развития современного адыгейского этноса за последние двести лет. Чтобы несколько сузить рамки работы, при этом не упуская из фокуса наиболее существенные тенденции, я ограничился «элитным подходом», т.е. рассмотрением особенностей каждого периода сквозь призму трансформации господствующих элит.

Задача облегчается тем, что каждому крупному этапу будет соответствовать свой элитный персонаж – во-первых, конечно же, горский князь (в русском традиционном расширительном толковании) для традиционной эпохи, т.е. до русского завоевания и включения Черкессии в капиталистическую миросистему через российское посредничество. В измененном качестве, став российским инородческим дворянином, землевладельцем и чиновником, этот персонаж сохраняется до прихода большевиков, хотя изнутри черкесского общества его еще в традиционный период начинает выталкивать фигура крестьянского выборного старейшины. В 20-е годы возникает новый персонаж, местный вариант советского аппаратчика и номенклатурного работника - нацкадр, выдвиженец "коренной" национальности. Эту фигуру, сохраняющуюся по сегодняшний день в нескольких субэлитных лицах (партработник, хозяйственник, номенклатурный интеллигент), с середины 60-х годов начинает теснить, одновременно симбиотически и органически дополняя, делец теневой экономики, условно обозначаемый по основному для современной Адыгеи виду подпольной предпринимательской деятельности местным жаргонизмом 'помидорщик'.

Этнонимы адыги и черкесы используются в тексте как взаимозаменяемые - первый из них есть внутренний этноним, второй - традиционный внешний, совершенно произвольно присвоенный советскими властями небольшой группе адыгов и нетождественных им абазин, оказавшихся в Ставропольском крае. Горцы для Кубани есть понятие, практически равнозначное черкесам или адыгам. Адыгейцы - современное официальное наименование автохтонного населения Адыгейской АО в составе Краснодарского края.

ххх

Традиционная материальная культура адыгов, детально описанная в русских источниках конца ХVIII - начала XIX в., демонстрирует удивительную степень преемственности и консерватизма. Основные элементы ее могут быть прослежены по археологическим находкам на протяжении минимум двух тысячелетий. Прямое генетическое родство современных адыгов с касогами раннего средневековья и зихами поздней античности сомнений не вызывает. Существуют определенные возражения против причисления меотов к предкам адыгов, которое доводит древность протоадыгского этноса до VI-VII вв. до н.э., однако возражения эти диктуются теорио-догматическими соображениями, о чем речь пойдет ниже.

Адыги традиционно являются земледельцами и скотоводами предгорий и долин Северного Кавказа. Традиционные агротехнические и ремесленные навыки адыгов нередко считаются примитивными и слабо подвержены инновациям, однако трудности заселения гор Адыгеи русскими переселенцами во второй половине XIX в., а также заимствование многих элементов материальной культуры горцев кубанскими и терскими казаками показывают, насколько эта культура была приспособлена к специфической среде обитания.

Не менее консервативен на протяжении тысячелетий был и характер связей горских народов Северо-Западного Кавказа с внешним миром. Горы служили относительно надежным барьером за пути проникновения кочевников из прикубанских степей. Столкновения с каждой новой волной степняков, от киммерийцев и скифов до татар и калмыков, приводили, как правило, к заключению союза и установлению в той или иной форме обмена продуктов горского земледелия и ремесла на продукты кочевого скотоводства. Эпизодически некоторые адыгские племена выходили в степи, когда там образовывался вакуум после ухода очередного кочевого народа, но приход новых кочевых орд вынуждал их всякий раз вернуться под защиту гор.

После того, как в VI в. до н.э. ионийские греки основали первые фактории на черноморском побережье Кавказа, адыгские горы прочно и надолго превращаются в дальнюю периферию классовых обществ Восточного Средиземноморья. Со времен меотов и вплоть до установления русской военно-морской блокады побережья в 1830-х гг. отсюда в обмен на предметы роскоши и сложные ремесленные изделия практически непрерывно в течение двух с половиной тысяч лет вывозились рабы, продукты охоты и собирательства, иногда также лошади и зерно.

Ни в один из периодов своей истории адыги и их предки не имели собственной государственности. Эпизодически возникавшие союзы племен были неустойчивы и легко распадались на свои изначальные элементы - племена. Племена же, напротив, обладали относительно высокой устойчивостью и самостоятельностью, выступая одновременно расширенной общиной, подразделявшейся на патронимические группы, территориальной единицей и коллективным субъектом власти. Подобно другим горским народам Северного Кавказа, адыгские племена имели четкую внутреннюю стратификацию, зафиксированную в нормах обычного права (адатах). Крупнейшим и важнейшим отличием в адатных нормах выступало деление на так называемые «княжеские» («аристократические») и «демократические» племена, управлявшиеся народным собранием, или, по принятой в русских источниках прошлого века терминологии, «вольные горские общества».

Для советских кавказоведов, в подавляющем большинстве своем придерживающихся вульгарно-марксистской пятичленной формационной схемы, данное обстоятельство представляет собой крупное теоретическое затруднение. Догматическая схема требует непременного отнесения всякого общества к одной из пяти формаций. Классификационными критериями служат тип господствующих классовых отношений и наличие государственности как важнейшего признака перехода от первобытности к классовому обществу.

Упрощенным представлениям о «первобытной» доклассовости, несомненно, противоречат относительно развитая материальная культура черкесов и, главное, явное наличие социального неравенства и отношений эксплуатации, фиксируемых адатным правом преимущественно в четкой сословной иерархии. (Термин «сословие» использовать с оговорками, поскольку речь идет об обществе, кардинально отличающемся от евразийского феодализма. Вероятно, правильнее было бы говорить о кастовых группах, возникающих из разложения архаичной системы возрастных классов. См.: Панеш Э.Х., 1989).

Основным сословием традиционного черкесского общества были свободные общинники- тфокотли, пользовавшиеся правом ношения оружия, участия в народном собрании и свободной обработки земли в пределах территории общины и племени. К тфокотлям принадлежало не менее двух третей населения. Тфокотлей часто сравнивают с английскими йоменами, но это сравнение не совсем корректно, т.к. вызывает феодальные ассоциации. Вернее было бы сравнивать их с римскими плебеями. Тфокотли могли владеть рабами (в районе Анапы при турецком владычестве возникли даже рабовладельческие товарные латифундии, принадлежавшие зажиточным тфокотлям натухайцев, одного из демократических племен. См.: Покровский М.В., 1989. С. 52).

Основную касту зависимого населения составляли пшитли, обычно приравниваемые к крепостным. Пшитли владели собственным хозяйством, могли иметь семью, составляя патриархальную клиентелу своего владельца, от которого (а не от общины) получали землю. В гораздо менее обременительной зависимости от владельца находились оги, выплачивавшие лишь продуктовую ренту, но при этом не входившие в общину в качестве полноправных членов. Оги происходили, по всей видимости, от постепенно освобождавшихся пшитлей.

Особую категорию составляли азаты, вольноотпущенники, чье появление было, скорее всего, связано с исламизацией Черкессии. Азаты интересны тем, что из рабов путем отпуска на волю чаще всего по религиозным мотивам (умирающий хозяин просил отпускаемого азата молиться за его душу) эти зависимые люди могли перейти в особую элитарную группу - священнослужителей-эфенди. (Употребление тюркоязычных терминов «азат» и «эфенди» само по себе показывает нетрадиционность этих сословий).

Действительно рабами были унауты, которых русские авторы XIX в. называют "безадатным сословием» - положение этих, как правило, бывших военнопленных адатом вообще не оговаривалось. Унауты полностью находились в воле своего хозяина, «поскольку не имели каких-либо родственных уз». (Джимов Б.М., 1936. С. 39).

Как это часто бывает у различных народов, находящихся на догосударственной стадии, но имеющих четко выраженную элиту, противостоящую общине, низшие эшелоны властвующей группы легче пополнялись невольниками правителя (князя), чем свободными общинниками. У ряда черкесских племен даже существовал особый четвертый разряд военной аристократии - пшикли, буквально, «ограда князя», стражники из бывших невольников, выполнявшие полицейские функции.

Верховное привилегированное сословие составляли собственно князья («пши»). Это самое малочисленное сословие (в середине XIX в. в Закубанье жил 61 князь) подразделялось внутри себя на подгруппы по родовитости и влиянию. Сословие пши в XIX в. наличествовало только у "аристократических" племен – темиргоевцев, егерухаевцев, бжедугов, бесленеевцев, махошевцев, хатукаевцев, мамхеговцев. Согласно описанию известного кавказоведа XIX в. Ф.И. Леонтовича, специалиста по горским адатам, адыгские князья «имеют исключительное право перед дворянами, пользуются лучшими местами для пастбищ своего скота на всем пространстве земли, на которой жительствуют покровительствуемые ими аулы одного с ними племени, а близ того аула, в котором живут сами, даже пользуются правом ограничивать для себя собственно удобнейшую землю под хлебопашество и сенокос, которую жители его аула, также и других, не могут обрабатывать в свою пользу иначе как с дозволения их» (Лeонтович Ф.И. Адаты кавказских горцев. Одесса. 1882. Цит. По: Джимов Б.М., 1986. С. 32).

Как видно из приведенного отрывка, адыгские князья находились в своего рода договорных отношениях с собственным племенем. Пши могли занимать свое привилегированное положение именно в силу своей принадлежности к общине, хотя и на особых условиях. В традиционных прерогативах пши проглядывает глубокая архаика. Фигура князя была сакрализуема, большинство его привилегий обуславливалось классическими вождескими механизмами ритуальной взаимности (реципрокности). Например, у бжедугских тфокотлей было принято ежегодно подносить князю по ягненку от каждой семьи за то, что он пускал пал на общинных пастбищах. (Покровский М.В., 1989. С. 43).

Косвенно традиционный, архаический характер власти пши подтверждается положением другой аристократической группы – «хануко», или султанов. Эта немногочисленная специфическая группа формировалась за счет членов правившей в Крымском ханстве разветвленной династии Гиреев, которые бежали на Кавказ в результате династических распрей и интриг. Адыги, состоявшие в непрочном вассальном союзе с Крымом, неизменно принимали с почетом очередных беглецов. Те селились и постепенно ассимилировались среди горцев, но никогда не приобретали реальной власти, оставаясь благородными нахлебниками. Причина проста – отсутствие у хануко племенной идентификации, их непринадлежность к горской общине.

Еще более экзотичную элитную группу составили армяне, поселившиеся в Адыгее предположительно в ХVII в. Это были беженцы из Крыма или Трапезунта, по преданию, прибывшие в Закубанье компактной группой, в которой преобладали вооруженные мужчины. Армяне женились на девушках из благородных адыгейских семейств и вскоре утратили армянский язык и культуру, сохранив при этом и ревностно поддерживая христианство. В XVIII в. потомки этих армян образовали особую общину черкезо-гаев, т.е. «адыго-армян», приравненную рядом адыгейских племен к высшему дворянству (по крайней мере, штрафы за нанесение ущерба или убийство черкезо-гая были столь же высоки, как и за аналогичное преступление против адыгского аристократа. См.: Щербина Ф.А., 1916).

Черкезо-гаи монополизировали торговлю внутренних районов Адыгеи с черноморским побережьем и, видимо, сумели значительно ее расширить, что принесло выгоды и адыгской аристократии. Кроме того, черкезо-гаи в какой-то период времени превратились в признанных носителей и учителей традиционной горской аристократической культуры и ритуала, поэтому считалось престижным вступать с ними в отношения аталычества, т.е. отдавать им на воспитание мальчиков и даже девочек из благородных семейств, которых возвращали родителям по достижении совершеннолетия. Воспитатель-аталык становился вторым отцом юного аристократа. Попытки турок в конце ХVШ в. ликвидировать общину черкезо-гаев и казнить некоторых армянских старейшин едва не вызвали восстание черкесских князей, которые в случае осуществления угроз османских наместников попросту вынуждены были бы принять на себя долг кровной мести. Только в XIX в., в ситуации священной войны против русских, черкезо-гаям пришлось покинуть Адыгею, поселившись на контролируемой русскими стороне Кубани, где был основан город Армавир, или «Джаур-хъабль» («христианский аул»), причем черкезо-гаи сохранили своих черкесских крепостных и ряд традиционных горских привилегий.

Адыгское дворянство («орки») присутствовало у всех племен без исключения и подразделялось на ряд сословий с очень запутанной иерархией. Орков по-русски точнее было бы именовать дружинниками и витязями (в том значении, в котором витязи-викинги и дружинники присутствовали в ранней Киевской Руси). Возможно также говорить и о патрицианской (в раннеримском смысле) природе черкесских орков. Главной отличительной чертой оркских сословий представляется двойственность их отношений с традиционной общиной и ее основным сословием - крестьянами-тфокотлями. Орки, отчасти принадлежа своему племени, в то же время были либо «людьми князя» («п