«Последний год войны Черкесии

за независимость 1863-1864 гг.»,

А. Фонвилль,

Нальчик, Издание Журнала «АДЫГИ», 1991

А.  ФОНВИЛЛЬ

ПОСЛЕДНИЙ ГОД ВОЙНЫ ЧЕРКЕСИИ ЗА НЕЗАВИСИМОСТЬ. 1863—1864 гг.

Из записок участника-иностранца

Редактор X. Г. Кармоков
 

 Издание журнала «Адыги». Нальчик, ул. Головко, 6. Полиграфкомбинат имени Революции 1905 года. Нальчик, пр. Ленина, 33.
Фонвилль А.

 Последний год войны Черкесии за независимость. 1863—1864 гг.: Из записок участника-иностранца. — Наль­чик: Адыги, 1991. — 48 с.

 Записки А. Фонвилля, французского военного советника, запе­чатлели самые трагические страницы Кавказской войны: гибель последних защитников Черкесии и начало насильственного выселения горцев с оккупированной и разоренной родины.

© «Адыги», 1991

Английский пароход отдал буксир и через несколько секунд скрылся во мраке ночи. Мы предоставлены были, таким образом, сами себе. Мы составили совет, и по едино­душному мнению нам следовало прорваться через блокаду и пройти к берегу. Измаил-Бею поручено было побудить к той же решимости старика Гассана. Задача была не легкая, и старый турок, видя, что англичане нас остави­ли, тоже трусил и все толковал о русских крейсерах. «Ког­да я соглашался доставить вас в землю черкесов», гово­рил он, «мы должны были идти на буксире английского парохода. Теперь же приходится пробираться без него. Мы можем быть захвачены. Если бы нас взяли с англичана­ми, все прошло бы благополучно; нас бы отправили плен­никами в Карс или Сухум-Кале; а одних нас непременно повесят».

Много правды было в словах Гассана; но ветер был по­путный, Измаил-Бей обещал такой хороший бакшиш; он так много говорил об интересах религии, и вообще во всех его доводах было столько правдивого и увлекательного, что Гассан перестал упорствовать и направил наше судно по направлению к черкесской земле.

Вот мы уже вышли в море; каик (судно), гонимый попутным ветром, идет превосходно, и в то время как мои компанионы, завернувшись в плащи, спят на палубе, я наблюдаю наших матросов-турок. Старый капитан, в голу­бом кафтане, сидит на румпеле; он совершенно неподви­жен и как будто погружен в глубокий сон, но он даже и не дремлет, и всякий раз как наши взгляды встречаются, он с самодовольствием указывает мне на своих подчинен­ных, послушных малейшему его слову. Легкая улыбка скользит на его тонких губах, и при мерцании маленькой лампы, освещающей компас, я вижу его белые, острые зу­бы. Капитан восхищен своим судном и гордится превосход­но лавирующими матросами, драпирующимися с особою, чисто восточною непринужденностью осанки в невзрачных рубищах, их покрывающих. Все они имеют на голове чал­му; но этот отличительный знак сынов пророка представ­ляется у наших матросов в виде грязного лоскутка пару­сины или же поношенного, изорванного бумажного платка. Между турками-матросами был один негр, с широким лицом и сплюснутым носом, который, по-видимому, обла­дал всеми качествами настоящего моряка.

С наступлением дня все пассажиры перезнакомились между собою; нас было пять европейцев: три поляка и два француза, под начальством полковника Пржевольского, бывшего прежде адъютантом у генерала Бема и 30-ть чер­кесов, под командою Измаил-Бея, одного из значительных убыхских князей. Поручение, возложенное на нас, состояло в доставке горцам пушек и оружия. Черкесы же, находив­шиеся с нами, должны были нас сопровождать и служить нам толмачами. Измаил-Бей, человек около 50-ти лет, дол­го служил в турецкой армии; он был вообще довольно раз­вит и пользовался большим уважением у горцев.

Черкесы были одеты в своем национальном костюме — длинная туника, серого или черного цвета, широкими складками спускающаяся ниже колен, и широкие панта­лоны, на манер турецких. На груди, в виде опахала, рас­положены были классические пороховницы, вставленные в особого рода трубочки, сшитые из той же материи, как и кафтан. Шерстяной плащ с длинными космами шерсти сверху и высокая шапка, черного или серого барашка, до­полняли эту дикую костюмировку, так гармонировавшую с характеристичными фигурами черкесов и с их длинными, клинообразными бородами. Каждый из них имел по кара­бину, большую изогнутую саблю, пристегнутую к боку, и сверх того, за поясом, широкий кинжал и пистолет; все это вооружение было оригинально убрано серебром. Без­оружным черкес не сделает ни шагу; он спит, ест, рабо­тает, всегда и везде с оружием, и до того они привычны носить его с собою, что значительный вес его нисколько их не беспокоит.

Когда наступал час их молитвы, черкесы прежде всего совершали омовение, раскладывали бурки по палубе и за­тем становились в ряд; один из них читал несколько мо­литв из Корана, остальные повторяли за ним в голос и при этом падали ниц. Церемония эта повторялась по не­скольку раз в день; они никогда не забывали своих религиозных обрядов, и каковы бы ни были время и обстоя­тельства, они  непременно  молились  в назначенные часы.

В политике суждения их были чрезвычайно ориги­нальны. Черкесы вполне были убеждены, что Турция — это самая большая, самая населенная и наиболее могуществен­ная держава во всей вселенной; о султане турецком они иначе не говорили, как с знаками особого уважения, до­ходящего до поклонения. Объяснения их насчет крымской войны могут служит образчиком воззрений на современные события, господствующие в девяноста девяти сотых населе­ния Турецкой империи. Вот, между прочим, что рассказы­вали они нам о крымской войне: предполагая начать враж­дебные действия против России, султан не хотел беспо­коить для этого своих мусульманских подданных и не призывал их к оружию, он ограничился только тем, что приказал англичанам и французам прийти и выгнать рус­ских. Вот в каких выражениях они передавали нам под­линный текст султанского приказа: «Собаки вы неверные, сказал посланник султана, если вы тотчас же не придете, мой государь прикажет, потушить огни в ваших кухнях». Эта страшная угроза, конечно, произвела свое действие: французы и англичане должны были повиноваться и тем только спаслись от султанского гнева.

Я им много говорил об итальянцах, пытаясь убедить, что и они также принимали участие в войне против рус­ских, но все было тщетно. Они никогда и не слыхали даже названия этого народа, и для них все те, которые не были ни турки, ни русские, были или англичане, или французы. Меня удивляло это незнакомство горцев с итальянцами, ко­торые во времена Генуэзской республики имели несколько факторий в их землях, на берегу Черного моря; но эти воспоминания были совершенно уже изглаженными, и единственными памятниками господства генуэзцев в тех местах оставались едва заметные развалины нескольких небольших укреплений. Очевидно было также, что черке­сам были более известны и более симпатичны англичане, чем французы. Я никогда не мог дать себе отчета в осно­ваниях этого предпочтения, но оно было всеобщее у гор­цев; одно, чего не могли понимать черкесы и в чем они обвиняли англичан, это то, что у них царствует короле­ва, а не король. У французов и у русских — государи, в Турции — падишах, каким же образом у англичан короле­ва? Этого черкесы никак не могли понять.

Уже начинали нам показываться кавказские горы, мы приближались к берегу, как вдруг среди ночи мы были за­стигнуты штилем. Безветрие это, продолжавшееся в тече­ние трех дней, было для нас крайне некстати, так как, находясь в расстоянии от берега всего в 10-ти лье, мы подвергались опасности попасться русским крейсерам. Тем не менее мы начинали уже совершенно успокаиваться, как вдруг в полдень следующего дня мы заметили пароход, шедший от берега. Парус, совершенно бесполезно бол­тавшийся на мачте нашего судна и белизна которого могла нас выдать, немедленно же был спущен к палубе, и мы стали внимательно следить за подозрительным судном. Но оно. обогнув берег в расстоянии трех лье от нас, спокойно продолжало свой путь и наконец совсем удалилось.

На следующий день новая тревога; но на этот раз бо­лее действительная, потому что показались сначало одно, потом два, и наконец, три судна, шедших уже не берегом, а направлявшихся в открытое море. Что тут оставалось де­лать? Штиль в полном смысле слова, на небе ни одного облака, в воздухе ни самого легкого тумана. В эти минуты все слова и пререкания старого Гассана пришли нам сно­ва на память. Злосчастные корветы между тем продолжа­ли лавировать перед нами, то удаляясь, то приближаясь, производя на нас, в продолжение целого дня, самые не­приятные, томительные ощущения, тем более, что мы очень хорошо понимали цель их маневров. Единственное, что нас спасло, — это мелкость нашего судна; наш каик, едва под­нимавшийся над уровнем моря, совершенно терялся в про­странстве, и чтобы его заметить, в особенности когда парус спущен, нужно было очень близко подойти к нему. Нет возможности исчислить всех проклятий, сыпавшихся при этом на головы оставивших нас англичан; в особеннос­ти не стеснялись в этом случае наши матросы-турки; и каждый раз, как русский корвет приближался к нам, раздражение их усиливалось. И действительно, всеми невзго­дами, всеми испытанными нами неприятностями мы бы­ли обязаны англичанам, которые если бы исполнили свое обещание, то мы были бы доставлены в землю черкесов гораздо прежде, чем русские крейсеры были бы предупреж­дены о нас.

К вечеру погода изменилась: разыгралась страшная бу­ря, сопровождаемая сильным южным ветром; обстоятель­ство это было как нельзя более нам кстати, и мы восполь­зовались им, поставив на каике все паруса. Мачта треща­ла, каик наш бросало, вода заливала  палубу, но мы не обращали на это никакого внимания;  мы мчались и уже ни о чем более не заботились. Дождь, ветер, молния, вол­ны, все нам было нипочем, и, я думаю, никому и никогда такая страшная погода не причиняла столько радости и утешения, как нам в нашем положении. Вдруг, в темноте, сверкнул перед нами особый свет, наподобие огненного языка. Мы направили все наши трубки на светлевшуюся точку, которая приближалась к нам с неимоверною бы­стротою; сверкнула молния, и мы увидели темный силуэт судна, из трубы которого извергался виденный нам огнен­ный поток. То был русский корвет, летевший на  нас на всех парах. Поворотить галс было невозможно, мы были очень близко от корвета; единственный, оставшийся у нас шанс спасения состоял в том, что мы должны были уси­лить ход судна. Вблизи берега корвет не рискнул бы нас преследовать; тогда как, если бы мы повернули в откры­тое море, ему не представлялось никакой опасности гнать­ся за нами. Черкесы и турки, считая себя уже погибшими, пали ниц, читали молитвы и били головами о палубу. Старый Гассан, сохраняя полное спокойствие, молча про­должал управлять ходом судна. Мы были уже так близко к корвету, что могли пересчитать число орудий на нем; но, наконец, нам таки удалось его обогнать, и мы пересек­ли ему путь. В одно мгновение неприятельское судно, ка­завшееся  дотоле совершенно покойным, оживилось; но всем направлениям на нем забегали с фонарями, и мы уже слышали морские свистки. Не оставалось никакого сомнения, что нас заметили. И действительно, борты сверк­нули и затем послышался страшный свист, сопровождае­мый взрывами; то была картечь. По нас сделано было три залпа, но темнота и волнение в море помешали действи­тельности неприятельских выстрелов. Мы не были настиг­нуты, и все дело ограничилось несколькими дырами на на­шем парусе. Вскоре мы были уже вне опасности, так как каик наш снова скрылся из виду корвета. Этот последний скоро совсем удалился, и только красноватый отблеск его трубы показывал нам еще несколько времени положение нашего неприятеля; он продолжал свой путь. Мы прибли­зились к берегу, но ночь была так темна, что никто, даже черкесы не могли узнать места, где мы находились; а меж­ду тем это было чрезвычайно важно, так как в продолже­ние трехдневного штиля нас могло занести течением к пункту, занятому русскими. Это нам следовало узнать прежде всего; а между тем хотя мы были и близко от бе­рега, но кроме белой пены от волн, разбивавшихся о бе­рег, ничего не было видно; все было темно кругом нас. Черкесы наши начали кричать, в надежде, что их услышат с берега свои люди, но на эти возгласы им отвечало толь­ко бушующее море. Наконец брошен был наудачу якорь, судно было оставлено в море, и Измаил-Бей в сопровож­дении двух-трех лиц сошел на берег, чтобы осмотреть, где мы находимся. Скоро он возвратился и объявил, что мы стоим на запад от Вардана. Едва только мы направились к этому пункту, как уже рассвело и нашим взорам пред­ставился великолепный пейзаж. Мы огибали громадные утесы, о подножие которых бились волны моря, а на верши­нах их росли гигантские деревья и темные купы вечно зе­ленеющих кустарников; время от времени, сквозь широ­кие расселины в серых скалах, мы видели обширные доли­ны, обставленные высокими горами, крутые скаты кото­рых доверху были покрыты роскошною растительностью. И на всем этом пространстве нигде не было видно и сле­дов человеческого существования; мы начали уже удив­ляться этой пустынности, как вдруг показалась каваль­када черкесов. Наши черкесы начали кричать, произнося какие-то условные военные термины, им отвечали, и они были узнаны. И действительно, в разных местах тотчас же показались всадники, а в какие-нибудь полчаса на верши­нах скал, у входов в долины, везде наконец, мы увидали толпы горцев, приветствовавших наше прибытие ружейны­ми выстрелами; концерт этот сопровождал нас до самого Вардана. Наконец наш каик подошел ко входу в долину, мы сошли на берег, на котором нас ожидало пять или шесть всадников. Приветствия их сопровождались радостными криками, а к Измаил-Бею они все подходили и почтительно целовали его руку. Подложив катки под киль каика, наши матросы, при содействии горцев, вытащили его на песок. Затем было приступлено к выгрузке боевых припасов и пушек; все это было убрано в домик, построенный в камышах, в котором жил Ибрагим. Господин этот играл, по-видимому, особенную роль между началь­никами, которые во всех трудных случаях обращались к нему за советом. Единственный негоциант всей окрестной страны, Ибрагим продавал ткани, табак, ножи, соль, маис, хлеб, наконец, много разных других предметов,  которые он обменивал на  козью шерсть, мед и иногда даже на серебро. Но все исчисленные, разнообразные произведения составляли только незначительную часть торговли  Ибра­гима;  настоящий  же источник его богатств, причина его пребывания в земле черкесов, был торг невольницами. Ибрагим выжидал обыкновенно удобных случаев, и когда к нему приводили молоденьких и хорошеньких черкешенок и притом запрашивали за них не слишком дорого, он их покупал и затем  перепродавал в Турцию. Торговля  эта, видимо, была очень выгодна для Ибрагима; сперва он по­казался перед нами в какой-то отвратительной парусине, свидетельствовавшей о его крайней бедности; но после то­го, как он с небольшим знанием дела указал неопытным черкесам, как удобнее вытащить на берег наш каик; после того, как он кончил все распоряжения по разгрузке и по доставлении в его дом багажа, он явился к нам в велико­лепной голубой тунике, разукрашенной серебром. Он пред­ложил нам по чашке кофе по-турецки. Горцы, толкавшиеся вокруг нас, не упускали нас ни на одну минуту из ви­ду и, казалось, не могли насмотреться на нас. А между тем экипаж наш был так жалок и физиономии наши  не представляли ничего особенно важного. Увы, мы и не по­дозревали того, что эти мучения будут нас тяготить во все время пребывания нашего у горцев; любопытство их было неиссякаемо, и в день нашего отъезда они рассматривали нас с той же жадностью, как и в день приезда. Эти любо­пытные, в свою очередь, заслуживали внимания и с нашей стороны. Они были  высокого роста,  крепкого телосложе­ния, с правильными лицами и с открытым, смелым взгля­дом; движения их легкие, быстрые и свободные, свидетель­ствовали о силе и необыкновенной ловкости. Хотя почти все они были довольно бедно одеты, тем не менее общий вид их был очень хорош, и если бы они носили европейский костюм, то были бы чрезвычайно красивы и статны. При нашем входе в маленький деревянный дом Ибра­гима весь его живой товар, т.е. пять или шесть моло­деньких девушек, как добрые и верные мусульманки, боясь взглядов неверных, тотчас же все убежали. Несмот­ря, однако же, на поспешность их ухода, мы успели-таки заметить и убедиться, что Ибрагим очень хорошо понимал интерес его торговли и что у него были экземпляры только первого разбора. Попивая наш кофе, мы беседовали с не­которыми черкесами, которые знакомили нас с положением дел в их стране.

Русские, имея в виду, что европейские дела могут от­влечь их внимание, употребляли в то же время все их усилия, чтобы поскорее окончить подчинение их влады­честву оставшихся еще непокорными горских племен. Три колонны производили концентрическое движение по стране. Первые две колонны, пройдя всю землю абадзе­хов, угрожали убыхам, одна от Гагр, с восточной сторо­ны, другая от Туапсе, с северной стороны. Наконец, с запада третья колонна приближалась к главному пунк­ту шапсугов. В крае к тому же свирепствовал такой голод, что несчастные жители, доведенные до крайности, употребляли в пищу древесные листья; эта нищета по­родила тиф, произведший в населении страшные опусто­шения. Перед нашим прибытием горцы, совершенно упавшие духом, как они рассказывали, собирались уже отдаться добровольно русским или же эмигрировать в Турцию. Наше прибытие совершенно изменило это ре­шение, и мы старались их убедить защищаться с преж­ней твердостью до тех пор, пока не придет к ним на помощь Европа. Во всяком же случае мы не могли ума­лить затруднительность нашего положения, так как в тылу у нас было море, а корветы русские, беспрестан­но крейсировавшие около берега, отнимали всякую воз­можность правильного сообщения с Турцией.

Участок земли, который занимали еще непокорные горцы, заключал в себе от 30—40 лье в длину и не бо­лее 10-ти лье в ширину; местами русские посты были не более как в трех лье от моря. К сожалению, мы были далеко не в большом числе и вспомогательные средства, нами доставленные, были во всяком случае ничтожны. Ничего подобного тому, что мы нашли на месте, нам не было объявлено в Константинополе, тем не менее мы совершили уже такое путешествие, мы возбудили нашим прибытием в горцах столько мужества и энергии, что нам не оставалось уже более ни одной минуты колеба­ния в преследовании нашего дела.

Измаил-Бей прислал за нами лошадей и проводни­ков, и мы тотчас же отправились в его аул, расположен­ный на небольшой речке, орошающей долину Вардана. Мы ехали узкой, извилистой тропинкой но берегу речки, скрывающейся в кучках зеленых душистых кустарников. Время от времени, выбираясь из густой зелени, мы ви­дели нависшие над нашими головами крутые скалы гор. Несколько раз, на небольших проталинах, покры­тых густою зеленью, нас встречали и приветствовали толпы горцев.

Не широкая, но быстрая и шумящая река извива­лась между громадными утесами; она была неглубока, и лошади наши, переходя ее девять раз на пути к Измаил-Бею вброд, были только по грудь в воде.

Аул Измаил-Бея, куда мы вскоре приехали, как и все черкесские аулы, состоял из дюжины  низеньких до­мов, расположенных без всякой симметрии внутри огра­ды, запертой непроницаемыми заборами. Несколь­ко толстых палисадников разделяли эту ограду на отделе­ния, разделенные между собою таким образом, что для того, чтобы пройти из одного отделения в другое, нужно было эскаладировать эти особого рода баррикады. В каж­дом ауле, непосредственно у ворот ограды, находилась го­стиница,  в этот-то дом  мы и были помещены. Земляной пол, стены из глины, крыша, покрытая дырявыми планка­ми, сквозь которые можно было считать звезды в небе, — таково было наше жилище. Когда наступила обеденная пора, к нам  явилась, целая  процессия  невольников, одни несли воду для омовения, как это  предписывалось  кора­ном, другие разостлали на полу циновки и ковры, предла­гая нам сесть на них. Весь этот церемониал исполнялся при освещении факелами из смолистого дерева. На неболь­шом столе, поставленном перед нами, находилась какая-то белая масса, нечто вроде каши, приготовленной из проса, в средине этого торта было отверстие, наполненное крас­новатым соусом. Ни вилки, ни ножи не употребляются гор­цами. Когда мы покончили с кашею, нам подали большую деревянную миску с козьим бульоном, в котором были рас­пущены зерна маиса и положено немало-таки индейского перцу. Обед этот был великолепный, и мы нисколько не сомневались в том, что на этот раз нас угощали с необы­чайной роскошью. Впоследствии мы в этом вполне убеди­лись, потому что, исключая самых больших празднеств и церемоний, нам никогда не предлагали такого роскошного угощения.

По окончании обеда мы познакомились с главными на­чальниками края, которые, получив известие о приезде Из­маил-Бея, считали долгом явиться к нему. Первым из них был некто Хаджи-Керандук, родственник Измаил-Бея, большой весельчак, человек лет 60-ти, с длинной черной бородой и с пренеприятной физиономией. Он говорил вооб­ще мало, но каждый раз, что мы на него смотрели, он счи­тал нужным почему-то улыбаться; в его глазах было ка­кое-то особенно зверское выражение. Его рекомендовали нам как воина, необычайная храбрость которого вошла в народную пословицу. Два широких рубца на лице его по­казывали, что он не раз бывал в схватках с русскими.

Затем следовал Эльбуце-Берцек, небольшой человек, с прелукавой миной и с рыжей бородой с проседью, одна но­га у него была так сильно ранена, что он иначе и не хо­дил, как в сопровождении двух невольников. После него следовал Аль-Гас, седой старик, с почтенной физиономией, к тому же немало заботившийся о своей наружности, и в то время как Хаджи-Керандук и Эльбуце-Берцек отлича­лись от простого народа только серебряными вышивками на патронташах, Аль-Гас носил великолепную из русского сукна тунику и красивую астраханскую шапочку, подбитую шелком. Последняя замечательная личность, с которой мы познакомились, был Жамбуллет, двоюродный брат Изма­ил-Бея, молодой человек лет 25-ти, блондин, красивый собой и с прекрасными манерами. Его руки, которые он с самодовольством выставлял напоказ, могли бы сделать честь любой красавице. Долгое пребывание его в Турции придало его манерам некоторый оттенок, резко отличав­ший его от несколько дикой наружности его сотоварищей.

В одно прекрасное утро рабы Измаил-Бея привели к нам лошадей, и мы отправились для присутствования на одном большом митинге, или народном собрании, на ко­тором должно было обсуждаться положение дел края. После часа езды в горы, мы приехали на довольно об­ширное плато, на котором уже было собрано 500 или 600 черкесов. Со всех сторон подходили другие, и в самом не­продолжительном времени всех собравшихся было около 4 тысяч человек. Горцы были в полном вооружении и вер­хами; затем, сойдя с лошадей и привязав их к деревьям, они образовали круг, в середине которого поместились начальники, сидя на соломенных связках. Водворилась ти­шина, и заседание открылось. Первым говорил Измаил-Бей; речь его была довольно длинна; по окончании ее, от­ветив на несколько сделанных ему возражений, Измаил-Бей передает слово другому. Ораторы сменяются, собрание волнуется, подымаются разные вопросы, возбуждаются споры. Нам уже приходит мысль, что прениям этим никогда не будет конца, как вдруг, как бы по мановению жезла, снова восстанавливается мертвая тишина. Эта сцена по­вторяется несколько раз, и, таким образом, в продолже­ние двух часов мы были свидетелями, так сказать, нату­рального парламентаризма. Наконец круг расстраивается, мы полагаем, что заседание окончено, но ничуть не быва­ло, все взоры обращаются в одну сторону, на дерево, по которому один член собрания вскарабкивается с необык­новенной поспешностью. Достигнув верхушки, он умащи­вается там самым комфортабельным образом и начинает оттуда держать какую-то речь, которую, однако, все слу­шают с полным благоговением. Индивидуум этот, так вы­соко взгромоздившийся, объявил постановления собрания, и нам сказали потом, что решения собрания не могут быть действительны и законны без этого обряда. Решено было призвать всех убыхов к оружию в самый короткий срок. Каждый аул обязан выставить одного экипированного вои­на и кормить в продолжение всей кампании. Когда таким образом общественное дело было порешено, собрание при­ступило к разбору частных дел. Снова составили круг, и скоро несколько дел были обсуждены; большая часть их касалась воровства. По выслушании показаний обвиняв­ших, обвиняемых и свидетелей собрание объявило свой приговор, а герольд отправился на дерево для утвержде­ния этого приговора.

Эти митинги представляют собой единственную власть в стране, потому что начальники, хотя вообще и очень ува­жаемые, не имеют, однако, никаких прав. Все свободные черкесы, богатые и бедные, равноправны и одинаково под­чиняются постановлениям и решениям народных собраний.

Когда все дела на собрании были покончены, мы отпра­вились в аул, в котором происходило большое празднество; причины этого торжества так исключительны и оригиналь­ны, что заслуживают того, чтоб о них сказать несколько слов. По древнему, укоренившемуся в стране обычаю, ког­да у какого-нибудь начальника рождался сын, то черкес менее благородный, для того чтобы породниться с отцом новорожденного, похищал этого последнего и честь воспи­тания ребенка принимал на себя. Семейство новорожден­ного в этих случаях уже и не вспоминало о ребенке до тех пор, пока он не достигал семи или восьмилетнего воз­раста; тогда, обыкновенно, одетого в роскошный костюм ребенка возвращали с большою церемонией его отцу. Мальчик, возвратившись домой, садится на лошадь и, со­провождаемый несколькими друзьями, объезжает страну, приглашая всех принять участие в празднестве, которое дается в честь его. Мы тоже были приглашены, не имея сперва никакого понятия об этом обычае, но когда нам объяснили его, тогда мы действительно припомнили, что дня три тому назад к нам в аул являлся особенный кор­теж, цель посещения которого мы тогда никак еще не мог­ли себе объяснить. Мы видели только, что в аул Измаил-Бея приезжали двенадцать всадников в парадных костю­мах и что между ними мальчик, одетый в черкесский плащ из ярко-красного сукна, вышитый по всем швам серебром. К немалому удивлению нашему, мы заметили на нем саб­лю, ружье и пистолет, все чрезвычайно оригинально убранное и тщательно прилаженное к его маленькой фи­гурке.

На празднестве мы встретили большую часть членов на­родного собрания, и, сверх того, тут же присутствовала огромная толпа молодых людей, в серьезных делах не при­нимавших участия, здесь же бывших на первом плане.

Праздник начался тем, что один всадник с зеленым значком в руке скакал, преследуемый сотней своих товари­щей, старавшихся вырвать у него из рук флаг. Всадник кидался во все стороны небольшого плато, на котором и мы находились, и употреблял всевозможные уловки, чтобы сохранить у себя трофей. Несмотря, однако, на все уверт­ки и изменения направлений, значок был у него отнят, и похититель, в свою очередь, делался предметом всеобще­го преследования. Забава эта продолжалась довольно дол­го, и мы с особенным интересом следили за скакавшими, которые с необыкновенной ловкостью и грацией управляли на всем скаку своими маленькими, живыми и чрезвычайно красивыми лошадками. Особенно ловкие эволюции вызывали целый гром рукоплесканий присутствовавших, и к концу игры мы заметили, что к толпе, исключительно со­стоявшей вначале из молодежи, присоединилось несколько стариков с седыми бородами, привлеченных всеобщим одушевлением. Во время этой джигитовки всадники время от времени стреляли в воздух, так что в продолжение це­лого дня слышна была беспрерывная пальба. В то же время местами образовались небольшие кучки мужчин, мы подходили к этим группам и видели в каждой из них тан­цевавших девушек. Танцовщицы эти, держа в каждой ру­ке по фуляру, с необыкновенной грацией махали платками, изгибаясь всем станом в такт довольно монотонного напе­ва, исполняемого всеми присутствовавшими. Напев этот, весьма оригинальный, сопровождался битьем в    ладоши.

Все достоинство танцев девушек заключалось в том, что они выказывали при этом всю прелесть их форм и необык­новенную гибкость их стройных талий. Все девушки бы­ли красивой наружности, а некоторые — просто красави­цы. Руки почти у всех у них — верх совершенства, что же касается блеска их больших глаз, разрисованных по во­сточным обычаям, то нет возможности выразить пером всю силу этого блеска. В первый раз мне довелось видеть вбли­зи черкешенок, и я должен сознаться, что нашел в них именно все то, о чем давно уже читал и слушал. Костюм черкешенок еще более возвышает их прелести. Они носят голубые платья, которых талия застегивается на груди серебряными бляхами; затем широкая юбка, спереди откры­тая, и цветные широкие турецкие панталоны, спускаю­щиеся до лодыжек; их руки, покрытые рубашечными ру­кавами из красного или желтого шелка, проходят в отверстия рукавов платья, а эти последние, разрезанные по всей длине их, болтаются вокруг стана. Платье, пантало­ны, рубашка — весь костюм украшен самыми причудливы­ми арабесками из серебра. На головах девушки носят вы­сокие остроконечные шапочки; волосы заплетаются в три косы, из которых одна висит назади, на спине, две же другие выставляются вперед и спускаются до пояса, сделанно­го из красного сафьяна и усеянного разными серебряны­ми бляхами и другими украшениями; наконец, ноги обу­ты в полусапожки разных цветов.

Замужние женщины не принимают участия в танцах и любуются празднеством с особых мест, исключительно для них назначенных, одеты они точно так же, как и девушки, вся разница заключается в большом белом вуале, кото­рый покрывает всю их фигуру, кроме глаз.

следующая




Articles, Publications & Documents  |  Links  |  Home Page