«Последний год войны Черкесии за независимость 1863-1864 гг.»,

А. Фонвилль

Page 3

Приближался вечер; русские продолжали отходить на­зад, и мы, следя за ними шаг за шагом, проводили их до самого лагеря, продолжая поражать их ружейными выстре­лами. Мы пытались ворваться на плечах их в самый ла­герь, но русские приняли против этого надлежащие меры, и едва мы вышли из-за закрытий, как были встречены убийственными картечными залпами, а резервы их, скры­тые за парапетами, открыли по нас, почти в упор, ружей­ную пальбу. Отряд наш был отброшен в страшном беспо­рядке назад и уже более не возобновлял этой атаки. Так кончился этот день, стоивший нам 300 человек, выбывши­ми из строя. Русские потеряли гораздо более, и пропор­ция их потери относительно нашей была бы еще более не­равномерна, если бы мы не попали под страшный картеч­ный и ружейный огонь под конец дня. Значительно боль­шая потеря русских делается весьма понятною, если мы припомним, что им приходилось действовать большею ча­стью открыто, тогда как мы постоянно находились за раз­ными закрытиями.

Черкесы подобрали всех своих убитых, рискуя в этом случае подходить даже под выстрелы русских; в продол­жение целой ночи они собирали трупы, лежавшие вблизи неприятельских укреплений, и русские часовые беспрестан­но стреляли по ним.

Умерших закутывали в плащи, связывали веревками, как мумий, и, надвинув на глаза шапки, укладывали их рядом на соломенных подстилках среди нашего бивуака. Раненые размещены были кругом костров, и все, кто толь­ко мог, начали им помогать; все, что могли мы предло­жить им с своей стороны, были рубашки, которые раздира­лись на куски и служили для раненых вместо бинтов. Да­лее этого мы не могли простирать своих попечений о ране­ных, иначе в случае их смерти черкесы стали бы говорить, что мы, неверные, принесли им несчастье. Зато старый Хаджи, который был тут же, с нами, вне всякой опасно­сти подвергнуться злым нареканиям, рассыпал дары сво­его пресловутого лечения, и всех и каждого обделял своим целебным питьем. Большая часть ран были очень опасны; постоянно попадались нам на глаза несчастные или с пере­битыми членами, или с телом, пронзенным насквозь шту­церными пулями. Раненые истекали кровью, и решительно не было никого, кто бы мог им сделать надлежащую пере­вязку; об ампутации и помину не было. А между тем це­лые группы черкесов толпились и преимущественно около тяжело раненных, выражая полное соболезнование к их страданиям и, видимо, желая помочь им; на легко ранен­ных не обращалось почти никакого внимания, а их можно было бы вылечить при помощи самых простых средств.

Многие раненые не пережили ночи, другие умерли в те­чение следующего дня, а к концу одного месяца, исключая разве только уж очень легко раненных, остальные все перемерли. Страдания от ран черкесы переносили с не­обыкновенною твердостью; даже тяжело раненные не вы­ражали громко своих страданий, стараясь показать вид, что они ничего не чувствуют; они без малейших предосто­рожностей предавались своим обычным работам, и на предложение наше не утруждать себя и отдохнуть, они всегда отвечали, что это ни к чему не может послужить и что они гораздо лучше сделают, так как им уже суждено от бога умереть, если они не будут идти против его пре­допределения.

Вид нашего лагеря был крайне печальный: посреди его стояли постели с мертвыми, число которых ежеминутно уве­личивалось; кругом всех костров валялись полуобнажен­ные и окровавленные раненые. Часов в двенадцать ночи нам послышалось погребальное пение. Все окружающие костры начали напевать низким голосом погребальные, за­унывные припевы, между тем как один из них визгливым, пронзительным голосом перекрикивал остальных, необыкно­венно явственно произнося слова и стараясь попасть в такт и останавливаться одновременно с аккомпанировавшими ему; в завываниях этих черкесы поминали умерших и рас­сказывали их биографии. Таких хоров было от 15-ти до 20-ти, и каждый из них пел независимо один от другого; тот страшный концерт, продолжавшийся до самого утра, не дал нам сомкнуть глаз, что, впрочем, было и кстати, так как мы постоянно ожидали нападения русских.

С наступлением дня черкесы натащили огромных дре­весных ветвей и наделали из них род носилок для пере­несения умерших и раненых. Как только приготовлялись такие носилки, двое черкесов брали их на плечи и несли или раненых или мертвых; двое же других, назначенные для смены, ожидали своей очереди нести носилки. Все мертвые и раненые были отнесены в их аулы; таков был обычай страны, против которого нечего уже было и рато­вать. Между тем это приводило нас в отчаяние; тех, кото­рых нужно было нести, было такое множество, что вся эта процессия скорее походила на наше отступление; к полу­дню с нами осталось на позиции не более 500 или 600 че­ловек.

Наши лазутчики предупредили нас, что идет русский транспорт. Действительно, мы увидели целую вереницу ло­шадей, вышедших из своего лагеря и направившихся к Ку­бани; очевидно было, что русские, знакомые с обычаями черкесов, хотели воспользоваться временем, чтобы отпра­вить своих раненых и привести подкрепление. Вместе с тем мы видели также, как они строили укрепление на вы­соте, командовавшей их ретраншементами; но, несмотря на все желания, мы были так малочисленны, что нечего бы­ло и думать о наступлении.

Мы так были уверены, что неприятель не предпримет никакого движения до прибытия к нему подкреплений, что решились воспользоваться несколькими днями, чтобы объехать землю шапсугов и набрать там людей. Мы пусти­лись немедленно в путь и к вечеру того же дня прибыли в Туапсе. О Туапсе нам всегда говорили, что это есть тор­говый центр всего края и что местность здесь чрезвычай­но живописна. Представьте же наше удивление, когда мы приехали на берег моря, к устью небольшой речки, ниспа­давшей с гор, и увидали тут до сотни хижин, подпертых камнями из разрушенного русского форта и покрытых гни­лыми дырявыми досками. В этих-то злосчастных хижинах проживали турецкие купцы, торговавшие женщинами. Ког­да у них составлялся потребный запас этого товара, они отправляли его в Турцию на одном из каиков, всегда нахо­дившемся в Туапсе. Каики эти, вытянутые на берег, пря­тались здесь следующим образом: кузов судна помещался в чаще кустарников, мачты же обложенные ветвями, со­вершенно сливались с окружающею растительностью. Внутренность хижин была очень оригинальна; невольни­цы сидели в них на корточках, вокруг огней, и когда посе­титель приближался к ним, они поспешно вставали, кланя­лись и, потупив глаза, оставались неподвижными, в ожи­дании обращения к ним с речью. Несмотря на их доволь­но оборванные, невзрачные костюмы, все они были очень красивы и веселы, и перспектива отправки их в Турцию, по-видимому, нисколько их не смущала. Оно и понятно; несчастные эти, обреченные сызмала на страшные, тягост­ные работы, вообще угнетаемые мужчинами, утешали себя надеждою, что, вероятно, с ними лучше будут обходиться в Турции, чем на родине. Вместе с тем, в мусульманских странах обычай продавать девушек — всеобщий, и какой-нибудь турок в Константинополе продает свою дочь ее му­жу точно так же, как и несчастных черкешенок в Туапсе. Кроме того, рабство женщин не считается постыдным, гнусным делом у этих народов. Продать женщину, это, по понятиям горцев, значит выдать ее замуж, и торговцы невольницами считаются только заинтересованными опе­кунами, устроителями брачных союзов. А между тем в Турции черкешенки, при случае, могут попасть из хижины ее обладателя в гарем какого-нибудь паши, а пожалуй, и самого султана. И это случается весьма часто, особенно с красивыми черкешенками, возможность подобного улучше­ния их быта тешит несчастных невольниц, и они без вся­кого сожаления покидают родной свой очаг.

На следующий день мы отправились в землю шапсугов, останавливались в каждой долине и, созывая народ, про­сили подкреплений. Вообще нас принимали очень хорошо и везде обещали помочь; но Измаил-Бей, знавший людей, с которыми мы имели дело, предупреждал нас, чтобы мы не рассчитывали на то число людей, которое нам было обещано, и что вообще в шапсугах заметно большое уны­ние. Мы, впрочем, и не настаивали на слишком больших требованиях.

В то время, как мы совершали этот объезд, начались дожди. Произошло нечто вроде потопа. Ручьи и речки сде­лались непроходимыми, а горные тропинки до того сдела­лись скользкими и так растворились, что невозможно бы­ло отчаиваться пускаться по ним.

Ночью к нам прискакали эмиссары и объявили, что рус­ский отряд, расположенный невдалеке, Находится в отчаян­ном положении. Дело в том, что от необыкновенно сильных дождей овраг, в котором расположился неприятель, был совершенно затоплен. Наводнение это, случившееся при страшной темноте, опрокидывало и увлекало с собой лю­дей, лошадей, палатки, орудия. С вершины, на которой мы находились, до нас достигали страшные вопли, крики и невыразимый шум. Ясно было, откуда исходили эти кри­ки и какие потрясающие сцены происходили внизу, на дне пропасти, но темнота была такая, дороги так страшны и дождь так силен, что никому из нас и в голову не прихо­дило помогать еще в этом случае стихиям против русских.

И только днем мы увидели всю страшную картину ночно­го разрушения.

Обстоятельство это было благоприятно нам, и наш от­ряд значительно увеличился. К несчастью, вслед за тем наступили холода, и горцы, не имея возможности забирать с собою большие запасы провизии, были вынуждены каж­дый раз, когда она у них выходила, возвращаться к себе в аулы, так что мы решительно не могли определить, ка­кими силами мы можем располагать. Продолжая, однако же, наш объезд по стране и проповедуя священную войну, мы всеми мерами старались поднять упадавший дух и возбудить энергию в населении. Во время этих объездов мы имели случай вблизи видеть поражающую нищету это­го несчастного народа; ежедневно мы встречали новые партии горцев, выселявшихся в земли, еще не занятые рус­скими. Последние дожди и наводнения погубили большое число этих переселенцев, и мы беспрестанно встречали на пути нашем трупы. Голод был страшный; много несчаст­ных погибло от него, и мы не могли оказать при этом гор­цам никакой помощи. Мы сами были в крайне стесненном положении и не раз испытывали большие лишения. Без провизии, без закрытий, мы располагались весьма часто в лесах и под утесами, отдавая себя на жертву всяким непогодам; иногда нас принимали в аулах, но мы бежали оттуда, боясь заразиться болезнями, которые уничтожали целые населения аулов. Так, однажды, во время нахожде­ния нашего в одном ауле, в нем умерло восемь человек от тифа. Мы тотчас же оставили этот аул, предпочитая столь опасный приют риску умереть с холода и голода. На­конец, мы приблизились к расположению русских.

Горцы привезли наши орудия, и мы расположились на позиции на одном холме, в расстоянии часа ходьбы от неприятеля; аванпосты наши заняли все промежуточное пространство. К сожалению, наличное число наших сил беспрестанно подвергалось таким колебаниям, что мы ре­шительно ничего не могли предпринять. Холод между тем усиливался; каждую ночь у нас умирали часовые, и случа­лось даже и так, что целые пикеты замерзали. Подобное положение дел не могло долго продолжаться; черкесы по-прежнему продолжали оставлять нас, даже не преду­преждая о том. Мы не могли сформировать прислуги при орудиях, потому что горцы, истрачивая свои запасы прови­зии, уходили в аулы, и мы не имели времени обучить их артиллерийским приемам.

Полковник Пржевольский, видя такой оборот дел, снова отправился с несколькими черкесскими начальниками, с целью собрать некоторый запас провизии; запас этот дал бы нам возможность иметь в нашем расположении хотя небольшой, но постоянный отряд.

Однажды на рассвете к нам вбежал запыхавшись чер­кес с криком: «москов, москов». Вслед затем послышалась ружейная пальба. Русские сбили наши аванпосты и насту­пали на нас. Застигнутые врасплох, мы поспешили запречь орудия и отправить их назад, выслав навстречу неприяте­ля часть наших людей под командою Жамбулетта. Но русские, взобравшись на высоту, командовавшую нашею позициею, направили на нас смертельный огонь, прежде чем мы успели отступить. В несколько минут небольшой наш бивак завален был убитыми и ранеными. Орудия бы­ли спасены, но все боевые припасы остались на месте. Жамбулетт был убит, и его отряд бросился бежать, теснимый густою колонною русских. В эту минуту прискакали хаджи Керандук и Измаил-Бей. Видя, что нет никакой возмож­ности держаться, хаджи Керандук схватил горячую голов­ню и поджег соломенную крышу порохового погреба. Мы вскочили на лошадей и едва успели отъехать несколько шагов, как последовал страшный взрыв. Русские, поражен­ные этим взрывом, остановились и, опасаясь, что не под­ведена ли мина или не сделана ли засада, возвратились на высоты, продолжая оттуда стрелять по нас. Эта непро­должительная задержка дала возможность подойти к нам подкреплениям; скоро к отряду присоединились все жите­ли окрестных аулов, и мы атаковали, в свою очередь, рус­ских. Снова завязалось дело, и русские понесли большую потерю, так как им пришлось весь путь, пройденный ими утром под покрытием тумана, теперь пройти под выстрела­ми горцев. Отряд наш был малочислен; в противном слу­чае, мы не пропустили бы ни одного русского живым в их лагерь.

Хотя в результате день этот прошел для нас благопо­лучно, тем не менее мы видели, что нам нельзя было долго сопротивляться и что невозможность сформировать значи­тельный отряд делала все наши усилия тщетными. Тогда мы решились отправить одного из нас в Турцию, что бы он мог объяснить друзьям черкесов, в каком страшном положении находятся их дела; сами же мы решились, впредь до получения каких-либо подкреплений, отстаивать страну шаг за шагом.

С этих пор между черкесами и русскими происходило несколько незначительных стычек, подобных только что описанной. Неприятелю также нельзя было производить больших движений, так как страна покрылась снегом, и даже мы, руководимые черкесами, постоянно встречали огромные затруднения, путешествуя по этим горным ущель­ям. Невыразимых, страшных усилий стоило нам выполне­ние нашей миссии, заключавшейся в поддержании воору­женного положения страны. Все время мы проводили в беспрестанных разъездах по стране, переезжая от одних аванпостов к другим и заботясь о том, чтобы все главные проходы были защищены вооруженными партиями.

Наши объезды становились день ото дня более и более печальны; общественное бедствие возрастало; число эми­грировавших постоянно увеличивалось. Со всех мест, по­следовательно занимаемых русскими, бежали жители аулов, и их голодные партии проходили страну в разных направлениях, рассеивая на пути своем больных и уми­равших; иногда целые толпы переселенцев замерзали или заносились снежными буранами, и мы часто замечали, проезжая, их кровавые следы. Волки и медведи разгребали снег и выкапывали из-под него человеческие трупы.

Однажды, вечером, мы с одним поляком офицером за­блудились в горах; шесть убыхов, сопровождавших над, сами не могли определить, куда мы попали. Мы ехали с самого утра; утомленные лошади наши беспрестанно спо­тыкались, а солнце было уже близко к закату; нам прихо­дилось останавливаться, так как в стране этой, когда снег занесет все тропинки, чрезвычайно опасно пускаться в путь ночью, и на каждом шагу можно рисковать свалиться в пропасть. Перспектива провести ночь среди ущелья и под­вергнуться нападению волков заставила нас ускорить наш марш; конвоировавшие нас убыхи напрягали все усилия, чтобы распознать и определить местность, в которой мы находились; но все было тщетно. Между тем мы ехали по таким местам, с которых можно было далеко видеть: мы находились на гребне очень высоких гор, тянувшихся от моря и соединявшихся с главным кавказским хребтом. Под нами расстилались долины с их причудливыми, мно­гочисленными извилинами, но глазам нашим не представ­лялось ничего, кроме густого белого покрова, однообразно расстилавшегося по всем окрестностям. Только темные стволы пихты и дуба одни были видны из-под снежной поверхности; порывистый северный ветер с необыкновен­ною силою стряхивал с их ветвей серебристый иней. Поза­ди нас расстилалась темная поверхность моря; скользившие по нему светлые лучи заходившего солнца отражались своим блеском на матовой белизне гор. Вокруг нас раздава­лись только храпение наших лошадей и пронзительные кри­ки громадных орлов, паривших над нашими головами.

Вдруг, на повороте около небольшого пригорка, мы на­ехали на несколько хижин, занесенных снегом, из-под крыш которых струился дымок; то был аул. Мы решились переночевать в нем и, проскакав несколько шагов, очути­лись около плотной живой изгороди, кусты которой, очи­щенные от листьев, грозно выказывали остроконечные свои иглы. Сойдя с коней, мы нашли низенькую калитку и во­шли в ограду. Целая стая худых, поджарых собак броси­лась на нас со страшным лаем; проводники наши пустили в ход свои нагайки и угомонили так неприветливо нас встретивших животных. Людей не было видно никого, мы полагали, что аул этот необитаем; убыхи наши что-то про­кричали, тотчас же отворилась одна дверь, и в ней пока­зался человек, вооруженный топором. Конвойные наши объ­яснили ему, кто мы такие, и потребовали от нашего имени -гостеприимства. Во время этих объяснений я занялся рас­смотрением любопытной личности вышедшего к нам чело­века. Это был невольник; поярковая, остроконечная его шапка и вообще оборванный вид всего его костюма не оставлял в этом отношении никаких сомнений. Ему было по крайней мере лет 60; он был весь сгорблен и по снегу ходил на босую ногу; его длинная, седая борода клочьями спускалась на грудь; густые брови почти совсем закрывали его глаза, в которых какая-то особенная, дикая вырази­тельность нас поразила. Индивидуум этот посматривал на нас с явным недоброжелательством; затем он отправил­ся в хижину, чтобы спросить приказаний своего господина, тотчас же оттуда возвратился и повел нас в соседнюю из­бу, где с необыкновенною поспешностью развел огонь. Пять или шесть других невольников взяли наших лошадей и помогли нам снять с себя наше оружие, затем они при­несли ковры, циновки и, следуя обычаям страны, мы обмы­ли ноги в деревянной чашке, наполненной водой и сделан­ной с разными вычурными украшениями. Когда мы окон­чательно разместились, хозяин прислал нам блюдо орехов и чашку молока. Во время этой закуски мы кое-как, с гре­хом пополам, вели разговор с окружающими нас неволь­никами. Особенных усилий стоило понимать друг друга, как вдруг старик-невольник, встретивший нас, обратился к нам по-русски.

— Ты  русский? — сказал    мой    товарищ, проведший 15 лет в Сибири и благодаря этому обстоятельству отлич­но говоривший по-русски.

— Да,— ответил он,— я из Нижнего.

Тогда мы обратились к нему с расспросами, и он под­робно объяснил нам, кто наш хозяин и где мы находимся. Хозяин наш был один из шапсугских начальников, игравший довольно важную роль в стране. В последней экспе­диции этого племени против русских два сына его были убиты и у него самого была раздроблена осколком грана­ты правая рука.

Суровые черты лица невольника постепенно умягчались; по лицу его было видно, как он был счастлив поговорить на родном языке, и хотя он употреблял в своей речи мно­жество черкесских слов, но его можно было легко пони­мать. На вопрос наш, сколько времени он находится у чер­кесов, он отвечал нам, что уже около 45-ти лет.

— «Но ты же был еще слишком молод, чтобы быть солдатом, — возразили мы ему, — как же тебя взяли?»

— «Мне было едва только 15 лет, как меня отправили из Одессы юнгою на одном русском судне. Ночью поднял­ся сильный северо-восточный ветер, и мы сели на мель около черкесского берега, в расстоянии двух лье отсюда. Судно разбилось, экипаж пересел в лодки; но они не могли держаться в море и были выброшены на берег, меня схва­тило несколько горцев, и начальник их, отец теперешнего моего господина, взял меня к себе на лошадь и привез сю­да. После я уже узнал, что все мои товарищи были пере­биты горцами. Я сделался рабом. Пока я был молод и слаб для всякой другой работы, мне вверено было стадо овец, которых я пас в горах. То было лучшее мое время; я бродил по окрестностям, гоняя мое стадо; целые дни я проводил на неприступных вершинах и привык к этому уединению. Но как только я подрос, меня заставили па­хать землю и рубить дрова. Работы эти были тяжелы тем более, что господин мой, не желая уничтожать лес, окру­жавший его дом, посылал меня в отдаленные места. Я ру­бил там дрова и должен был приносить их на своих пле­чах, никогда не имел отдыху, вечно работал, к тому же меня часто и сильно наказывали. Я был несчастлив, как только можно быть несчастливым».

«Несколько времени я льстил себя надеждою быть освобожденным; мне говорили, что русские очень часто вы­купают или обменивают своих пленных, и я пытался убе­дить моего хозяина сделать и со мной то же; но он и слышать этого не хотел, и все мои мольбы разбивались об его упрямство».

—  «У меня нет родственников в плену у русских, — отвечал он мне постоянно, — я не могу тебя обменять.

—  Продайте меня,— просил я его.

—  За тебя не дадут дорого.

—  Но выкупают же других.

—  О, другие; это совсем иное дело, отвечал он мне; то солдаты, их знают начальники, и они  всегда готовы за­платить за них, чтобы только выручить их. А ты, когда я тебя взял, ты был еще ребенок, ты не сын какого-нибудь бея, никто тобою не интересуется, и никогда не заплатят за тебя хорошей цены, наконец, ты мне нужен; если тебя не будет у меня, мне придется взять другого невольника; словом, я хочу, чтобы ты остался при мне. Другого ответа не слышал от него,  и я перестал  возобновлять этот раз­говор. Несколько раз мне приходило на мысль лишить се­бя жизни; но мне все казалось, что как-нибудь я еще осво­божусь, и эта мысль привязывала меня к жизни. Я был не­прав в этом случае; но теперь уже поздно; не стоит труда, я уже стар, и мне не долго уже осталось жить».

Несчастный опустил голову и помолчал несколько ми­нут, обуреваемый всеми этими плачевными воспоминания­ми. Лицо его снова приняло то сумрачное, зверское выра­жение, которое нас так поразило при первой встрече с ним.

—  И вы все это время постоянно оставались здесь? — спросили мы его.

—  Нет,— отвечал он, — но лучше было бы, если бы я действительно не оставлял этих мест. Несчастие меня так гнело, что я решился  бежать. Я очень  хорошо знал, что если меня поймают, то меня убьют, но положение мое бы­ло так безотрадно и безнадежно, что я решился на все. В один прекрасный день, взяв с собою мешок с пшеном и во­оружившись топором, я пошел сам не зная куда. Я не знал дорог, потому что все время, что я находился в этой стра­не, я никогда не удалялся от дома моего господина; но я не терял надежды и отправился в путь.

Я не помню, долго ли продолжалось мое путешествие; знаю только, что кое-как я достиг моей цели, мне прихо­дилось обходить места; я шел окольными путями; дни проводил в лесах, рискуя быть разорванным дикими зверя­ми, ночью пускался в дорогу. Я почти не затрачивал моего съестного запаса и прибегал к нему только в крайности; но и он весь истощился, я начал питаться корнями, и истощенный усталостью и голодом, я дошел, наконец, до поста, занимаемого русскими.

Меня отвели к генералу, и я рассказал ему свою пла­чевную историю. Сперва мне не верили, приняв за дезер­тира, и чуть-чуть не расстреляли. Но я так энергически вос­стал против этого, что с меня снова сняли допрос и, нако­нец, Поверили всем моим показаниям. Так как я хорошо владел черкесским языком, меня определили переводчиком, в армию. Тогда я сделался снова совершенно счастливым; во мне нуждались, как в хорошем толмаче, и я приобрел много денег. К сожалению, счастье это продолжалось не­долго, и совершенно исключительное обстоятельство снова ввергло меня в бездну несчастья.

Мы были в Сухум-Кале, и там-то я познакомился с од­ной женщиной, которая меня и погубила. Она была родом из Мингрелии, чрезвычайно красива собой и имела мужа унтер-офицера русской армии. С моей стороны было край­не неблагоразумно, что я привязался к этой женщине, тем более, что она была, как и все женщины Мингрелии, кол­дунья; но должно быть мне было уж так суждено, и я не мог избежать моего рока.

Да, она была колдунья, повторил он, заметив, что мы усмехаемся, и она была причиною тому, что снова нахо­жусь вот здесь. У нее был невыносимый характер, и я с нею вскоре же поссорился; мы разошлись, и я не видел ее несколько времени. Однажды, едучи верхом, я встретился с нею; нас было только двое на дороге; она перешла мне дорогу, начертив передо мною на песке несколько крестов. Она сделала заговор против меня, но я не боялся этого и из предосторожности начал носить на себе волчью лапу. Мне казалось, что я спасусь от всех бед, потому что я видел, как черкесы употребляют это средство, чтобы спастись от заговоров волшебниц. Но мингрелки искуснее других в этом деле, и как я жалею, что у меня не случилось тогда образа св. Сергия, — все было бы благополучно; но я поду­мал об этом только после, когда уже было поздно.

            



Articles, Publications & Documents  |  Links  |  Home Page