«Последний год войны Черкесии за независимость 1863-1864 гг.»,

А. Фонвилль

Page 4

И действительно, только что скрылась с моих глаз эта окаянная, как моя лошадь споткнулась о камень и я упал; тотчас же оправившись, я снова сел в седло, но не прошло и получаса, как я еще свалился раза три, чего прежде ни­когда со мною не случалось. Тогда я пришел к тому убеж­дению, что все потеряно и что как бы то ни было, а надо отделаться от заговорщицы.

Я привязал лошадь к дереву, а сам побежал к колдунье. Она была одна и, заметив меня, смеясь, обратилась ко мне со словами:

— Я хорошо знала, что придешь еще ко мне.

—  Да, я пришел, но ты, наверное, не знаешь, что я хо­чу сделать с тобою, — отвечал я ей. И с этими словами я выхватил саблю и отрубил ей голову.

«Это было единственное средство избавиться от нее»,— сказал он нам, заметив неприятное впечатление, произве­денное на нас этим рассказом.

—  Я понимал хорошо,— продолжал рассказчик,— что мне нельзя было затем уже оставаться в стране, и я тот­час же скрылся в горы. Черкесы меня встретили там и пре­проводили к моему хозяину. С тех пор я не покидал этих мест. Неправда ли, что именно этой проклятой колдунье я обязан всеми моими несчастьями; не будь ее, я был бы се­бе переводчиком, у меня были бы деньги, я был бы счаст­лив, а теперь — я невольник.

—  Ну, а если русские придут сюда, что тогда вы буде­те делать? — спросили мы его.

—  Что делать? Наверное, я буду повешен, и уж, конеч­но, эта колдунья будет губить меня до конца дней моих.

В продолжение почти трех месяцев мы употребляли все усилия, чтобы отстоять страну; мы переезжали беспре­станно от одного пункта к другому, возбуждая и поддер­живая энергию черкесов. Но мы не могли поспевать всю­ду и, к несчастью, где только нас не было, горцы гибли от холода и голода, бросали свои посты и оставляли толь­ко по нескольку человек для наблюдения за неприятелем, и если бы не зима, мешавшая нашим движениям, но вместе с тем затруднявшая и наступление русских, — стра­на не могла бы более держаться. Каждый день простран­ство, которым мы владели, все более и более стеснялось, русские, хотя и медленно, тем не менее продвигались впе­ред, и ясно было, что с наступлением первых же хороших дней  мы будем  окончательно побеждены.

Переселение в Турцию день ото дня принимало все большие и большие размеры; горцы понимали, что не оста­валось никаких средств бороться против русских, и нам стоило больших трудов задерживать эмигрировавших. Нас самих горцы начинали подозревать: мы обещали им под­крепления, но они не только не прибывали, но мы не полу­чали из Европы никаких известий; около четырех месяцев мы предоставлены были исключительно сами себе и реши­тельно недоумевали, что за причина столь продолжительного молчания со стороны наших и черкесских друзей в Ев­ропе.

А между тем шайки абадзехов, еще недавно покорив­шихся русским, пробегали страну, разоряя на пути все ау­лы и пытаясь взять нас живыми или мертвыми и доста­вить русским; за головы наши им были обещаны деньги. Тем не менее мы решились оставаться до получения но­вых известий, а вместе с тем, чтобы избегнуть упреков в оставлении начатого дела, когда представлялась еще хоть какая-либо возможность поддержать сопротивление. В это время еще легко можно было воспрепятствовать рус­ским овладеть окончательно черкесскими землями. Доста­точно было несколько сот европейцев, чтобы возродить энергию и мужество горцев, и тогда (группирование всех переселенцев, наводнивших небольшой клочок еще незави­симой земли, могло бы послужить средством к быстрому сформированию значительной армии. Но никаких известий, никаких подкреплений не приходило; мы с ужасом видели, что шансы нашего спасения день ото дня все уменьшаются, и мы ничего не могли сделать, чтобы продлить сопротив­ление.

Наконец, случилось обстоятельство, ускорившее наше окончательное решение: во время объездов наших в стране убыхов русские без всякого кровопролития овладели Туа­псе; страх, возбужденный ими, произвел всеобщую па­нику; уже не было никакой возможности остановить эми­грацию, принявшую громадные размеры и вмиг опусто­шившую страну. Тогда мы решились уехать. Но нам необ­ходимо было принять некоторые предосторожности, чтобы предупредить черкесов, которые могли нас упрекать за то, что мы побудили их продолжать войну, тогда как они име­ли возможность подчиниться русским еще в то время, ког­да мы только что прибыли в их страну. Упреки эти дохо­дили уже до нас, и не представлялось никакой возмож­ности разубедить этих грубых неучей, что нам не было никакого интереса вводить их в обман, а что если подкреп­ления не прибыли, то это происходило от причин, которых мы сами не могли объяснить себе и которые во всяком случае нисколько не зависели от нас.

Положение наше становилось еще более критическим, вследствие существования среди горцев одной партии, на­стаивавшей на заключении мирных договоров и подчине­нии русским. Мы не сомневались в том, что первое усло­вие, которое будет предложено горцам, это — выдача нас, и мы боялись, что они не отвергнут   этого   предложения.

Впрочем, я должен сказать, что до сих пор условие это каждый раз было энергически отвергаемо и что мы никог­да серьезно не сомневались в честности наших союзников. Теперь же мысль о выдаче нас была более популярна, и нам не для чего уже было оставаться в земле черкесов, тем более что было очевидно, что продолжать борьбу не представлялось уже никакой возможности.

Измаил-Бей, хорошо понимая все эти затруднения, со­брал последнее народное собрание, на котором было ре­шено прекратить борьбу и всем отправиться в Турцию. После этого и наш отъезд был вполне законен, и остава­лось только приискать удобный к тому случай.

Со времени занятия русскими Туапсе множество ту­рецких судов прибыло к черкесскому берегу, которые за весьма умеренную плату доставляли в окрестности Самсуна или Трепизонда всех покидавших страну. Обстоятель­ство это как нельзя более было для нас благоприятно, так как среди всех этих судов нам можно было легко проехать Черное море незамеченными. Русские, совершенно доволь­ные тем, что им предстояла возможность отделаться от этого беспокойного населения, нимало не препятствовали отъезду черкесов и ограничились тем, что осматривали ту­рецкие каики, встречавшиеся им, только для того, чтобы не пропустить нас, совершенно свободно пропуская в то же время всех эмигрантов.

Мы решились разделиться и отправиться в путь каж­дый отдельно. Через это мы не могли быть захвачены рус­скими все вместе, и мы надеялись, что кто-нибудь из нас вероятно  попадет в Турцию здоровым и невредимым.

Как только выходил на берег турецкий капитан, горцы окружали его, и каждый спешил условиться в цене о пе­ревозке его и его семейства; затем вечером, если ветер был попутный, каик спускался в море. Все договорившиеся с капитаном размещались на судне и, главным образом, старались поскорее выйти в открытое море, чтобы успеть за ночь пройти линию русских крейсеров. Черкесы так то­ропились уезжать в Турцию, а турки были до такой сте­пени жадны и корыстолюбивы, что суда обыкновенно на­гружались, что называется, доверху; триста или четыреста человек наполняли пространство, на котором в обыкновен­ное время помещалось от 50 до 60 человек. Вся провизия, которую горцы брали с собою, состояла из нескольких гор­стей пшена и нескольких бочонков воды; плавание откры­тым морем иногда продолжалось от 5-ти до 6-ти дней, и в таком-то положении и с таким запасом провизии этим несчастным приходилось совершать переезд, столь гибель­ный и столь опасный.

Когда подымалась непогода на море, каики, нагружен­ные так, что вода достигала до самых краев, не могли дер­жаться в море и тонули. Те, которые были лучше устроены или менее нагружены, при волнении подвергались такой сильной качке, что несчастные пассажиры бились и давили друг друга. В хорошую же погоду — новые муки приходи­лось испытывать переселенцам; безветрие задерживало их плавание, и они предавались тогда на жертву всем ужасам голодной смерти.

Возвратившиеся турецкие матросы рассказывали нам подробности страшных сцен, которых они были очевидца­ми. Несколько судов с переселенцами потонуло; на дру­гих половина пассажиров, умершая в дороге, выброшена была за борт ранее прибытия в Трепизонд. И между тем горцы были так беспечны, паника была так велика, что дальнейшие отъезды сопровождались тем же полным от­сутствием всяких предосторожностей; по-прежнему каж­дый хлопотал только о том, чтобы скорее сесть на судно, говоря, что участь их решена и что если придется умереть или погибнуть в море, то значит, что это уж было так на­значено судьбою.

Страна представляла крайне плачевный вид; черкесы, расположившиеся на берегу моря, с нетерпением дожида­лись своей очереди к отплытию. Отчаяние и безнадежность так овладели этими несчастными, что им и в голову не приходило устроить себе на берегу шалаши, чтобы скрыться от непогоды. Единственная мысль, одно желание, их зани­мавшее, — это поскорее отправиться в Турцию; до всего остального им не было никакого дела, все дни они прово­дили в том, что взбирались на прибрежные утесы и оттуда криками и разными знаками манили к себе всякое пока­завшееся в море судно. Снег начинал уже таять, и это еще более увеличивало их нетерпение; они хорошо понима­ли, что как только сойдет снег, русские не замедлят сюда явиться, и эта мысль отнимала у них и последнюю энер­гию.

Я уехал из Вардана с судохозяином Якубом, которого я прежде не раз встречал на берегу и который постоянно оказывал мне разные услуги. Он меня посадил около рум­пеля; мне хотелось тщательно проследить все детали ам­баркации. К сожалению, погода была так пасмурна и сде­лалось так темно, что я ровно ничего не мог видеть. Каик был спущен в воду; мужчины, по пояс в воде, переносили

на себе жен и детей, и когда все семейство их было в пол­ном составе на судне, тогда и они помещались на нем. Женщин спускали в трюм, где Якуб сам их рассаживал, заботясь, главным образом, чтобы не оставалось пустых мест. Число несчастных, которыми он завалил трюм, было уже переполнено; тем не менее как только являлась новая жертва, он находил средство и ее пристроить в трюме. Мужчины разместились на корточках на палубе в такой тесноте, что матросы, исполняя разные обязанности во вре­мя плавания, вынуждены были ходить по головам пасса­жиров.

Как только каик наполнился так, что уже не оставалось никакой возможности кого-нибудь еще в него втиснуть, Якуб уселся подле меня, поставил парус, и мы поплыли, и к утру были уже в открытом море. Тут только я имел возможность определить, что всех пассажиров на каике было 347 человек. Около полудня у нас поднялась тревога; замечена была со стороны берега незначительная черная точка: это было судно. Я начал его внимательно рассмат­ривать, как вдруг я заметил, что черкесы обратились к од­ному старику — начальнику, который держал им оживлен­ную речь, встречаемую всеобщим одобрением.

—   Кто этот старик? — спросил я моего друга Якуба, — который говорит с черкесами.

— Он ничего не говорит,— ответил мне Якуб каким-то особенным голосом.

—  Как ничего не говорит; мне даже кажется, что он именно обо мне говорит, — возразил я, увидя, что все гла­за обращены в мою сторону и я сделался предметом все­общего любопытства. — Что он говорит, отвечай же?

—  Да, он говорит о тебе; но он не говорит ничего хоро­шего; сейчас все узнаешь.

Насколько меня это интриговало, может понять всякий, и я так пристал к Якубу, что он вынужден был сообщить мне обо всем происходившем.

—  Они хотят тебя бросить за борт,— сказал    он  мне наконец.

— Если только это, впрочем, еще судно русское,— воз­разил он, чтобы хотя несколько успокоить меня. — Они го­ворят, что если русские найдут тебя у нас на судне, то они всех заберут в плен, между тем как если тебя не бу­дет тут, то они пропустят нас так же свободно, как и дру­гих.

Положение мое было безвыходное; не рассчитывая на спасение, я начал следить за подозрительным судном с бес­покойством и волнением, которые легко можно понять, но невозможно выразить. Проклятое черное пятно на море не шевелилось, и я, страшно напрягая свое зрение, лишил­ся возможности что-нибудь различать... Наконец, я рас­смотрел, что парус на судне был турецкой формы и что судно это был каик. Открытие это сильно меня обрадова­ло, и я должен сознаться, что и на всех моих пассажиров оно произвело приятное впечатление. Черкесам, видимо, сделалось неловко за их прежнее намерение против меня; они старались загладить страшное впечатление, произве­денное на меня их замыслами, и обращались со мною с предупредительною любезностью, старик — начальник также обратился ко мне с разными оправданиями и лю­безностями, но я так был вооружен против него, что едва отвечал ему на все его ласки.

Дальнейшее плавание наше обошлось без всяких при­ключений. Первые два дня все обстояло благополучно; только к концу другого дня пришлось выбросить в море двух женщин и одного ребенка, задавленных от тесноты в трюме. На третий день умерли еще одна женщина и двое мужчин; на четвертый — пятнадцать человек, а на пя­тый — с самого раннего утра мы увидели уже берег. Мы изнемогали от усталости и недостатка в пище; около двух дней у нас уже истощился весь запас провизии. И если бы пришлось еще оставаться 48 часов в море, то более поло­вины пассажиров наверное бы погибло, прежде чем мы прибыли бы в Трепизонд.

Вершины высоких гор Малой Азии были покрыты еще снегом, а на берегу моря оливковые деревья были одеты сероватого цвета листьями. Приблизившись к берегу, мы заметили, что белоснежная поверхность земли была покры­та местами множеством расселин, промытых горными пото­ками; попадавшиеся время от времени широкие темные прогалины свидетельствовали о приближении весны, а вместе и о том, что в скором времени страна примет дру­гой, более оживленный вид. Мы несколько лье шли около берега, так как самая близкая якорная стоянка была у Аче-Кале; только около этого пункта мы могли близко по­дойти к берегу и безопасно высадить женщин и детей. Вре­мя от времени небольшие турецкие деревни, живописно расположенные на морском берегу, выказывали свои бе­лые домики и остроконечные минареты мечетей... Черке­сы с любопытством рассматривали новое свое отечество; Алла Акбар, Алла Акбар (великий бог), повторяли они беспрестанно, благодаря всевышнего, что он позво­лил им достигнуть конца их странствования.

Я видел уже, несколько месяцев тому назад, Аче-Кале и тотчас же узнал довольно возвышенный выдавшийся в море мыс, на вершине которого находился маленький ту­рецкий форт; к нему-то мы и должны были пристать. Со времени моего отъезда из Аче-Кале форт этот был остав­лен, и в окрестностях его проживало только несколько бедных рыбаков. К удивлению моему, я заметил, что из то­го самого места, где был форт, поднимались бесчисленные колонны огней, и я решительно не мог понять, что бы это значило. Приблизившись, я был удивлен еще более, заме­тив весь берег, усеянный множеством народа, который, казалось, ожидал нас; то были черкесы. Вскоре мы услы­шали их голоса; эхо от гор доносило до нас знакомое нам пение, именно — погребальные песни.

Двенадцать каиков, таких же, как и наш, стояли на якоре около самого берега; одни из них были уже пусты и готовились к обратному плаванию в землю черкесов, другие же высаживали своих пассажиров. Это были эми­гранты, приехавшие только что перед нами. Их бледные, истощенные лица показывали, что они, как и мы, испыты­вали жестокие лишения во время переезда.

Бросив якорь, мы спустили шлюпку, нагрузив ее пасса­жирами; шлюпка подошла к берегу, мужчины вошли в во­ду и высадили женщин, детей, больных и мертвых. Шлюп­ка вернулась к каику, снова нагрузилась, и эта церемония повторилась двадцать или тридцать раз.

Наконец подошел мой черед, и я с невыразимым востор­гом сошел на берег. Я был страшно утомлен и до такой степени голоден, что едва стоял на ногах. Около двух дней я ничего не ел и в продолжение 36-ти часов у меня не было ни капли воды во рту; я поспешил, насколько то бы­ло возможно, к ручейку, протекавшему у подножия горы, и напился из него вдоволь; это меня подбодрило, и я, чувст­вуя себя совершенно одиноким среди этой толпы, начал хлопотать, как бы мне поскорее попасть в Трепизонд. Но, наведя некоторые справки, я узнал, что мне гораздо труд­нее будет возвратиться из земли черкесов, чем я попал в нее.

Я узнал, что первые эмигранты, несмотря на все наши увещания не делать этого, прибыли в начале зимы, в числе 12 000, и почти все перемерли. Нуждаясь в пище, изнурен­ные переездом и болезнями, они принесли с собою в Тре­пизонд тиф, оспу и другие эпидемические болезни, так легко зарождающиеся от нищеты и лишений, и население этого города подвергалось вследствие того страшной смерт­ности.

Турки, напуганные этим и ввиду постоянно увеличивав­шегося числа переселявшихся черкесов, решили располо­жить эмигрантов в нескольких местах вдоль берега и рас­ставили войска, которые не должны были пропускать их к населенным пунктам. Таким образом, мы были блокиро­ваны этим чумным кордоном, и меня уверяли, что нельзя пройти через него без фирмана трепизондского паши.

В то время, как я высадился на малоазиатский берег, эмиграция была в полном ходу; она достигла уже 60-ти ты­сяч черкесов, и в одном Аче-Кале было 15 тысяч пересе­ленцев. Несмотря на суровость сезона, они были располо­жены под защитою жалких листьев оливковых деревьев; не имея никакой провизии, они существовали только теми ничтожными, если не сказать более, средствами, которыми снабжало их турецкое правительство.

Мне довелось быть очевидцем раздачи провианта. Три лодки, нагруженные хлебом, приблизились к берегу, и тур­ки, вооруженные с ног до головы, образовали род шпалер, сквозь которые должны были проходить черкесы и полу­чать каждый по хлебу. Начальнику приказано было соблю­дать при этом порядок, так, чтобы каждый мог получить свою часть; но это было невозможно, потому что хлеба было так мало, что едва половина могла быть удовлетво­рена, остальным приходилось дожидаться следующей раз­дачи, то есть до другого дня.

Я обходил все места, где были расположены переселен­цы, и убедился при этом, что черкесы сами употребляли все усилия, чтобы соблюсти хоть какой-нибудь порядок среди всего этого хаоса. Они разделились по племенам, по долинам, и каждое семейство избрало себе особое дерево, возле которого оно и сложило свой скудный скарб: не­сколько небольших деревянных ящиков с одеждою и кожа­ные мешки с несколькими горстями пшена — вот в чем заключалось все их богатство. Одни рубили дрова для костров, другие строили из ветвей род шалашей, молодые женщины носили воду, приготавливали на ночь из моху и сухих листьев постели и кормили грудью детей; большие глаза их, с лихорадочным выражением, были полны слез, и сквозь длинные белые покрывала видны были их блед­ные, вытянутые лица, на которых утомление от переезда и лишения оставили глубокие следы. Старухи хлопотали около огня; некоторые из них, сидя на корточках, варили просо, которое они каким-то чудом сохранили у себя. На­конец, дети играли и плясали, восполняя тем всю эту пла­чевную, грустную обстановку.

При закате солнца крики муэдзина призывали верных к молитве; мужчины, совершив омовение, собирались каж­дый около священника своего племени, разобувались, рас­стилали свои плащи на земле и становились в ряд, лицом к Мекке. Их энергические лица, длинные бороды, их костю­мы, все это необыкновенно гармонировало с грандиозною дикостью всей обстановки, и, признаюсь, я был глубоко тронут видом этих людей с воздетыми к небу исхудалыми руками. Красноватый отблеск заходящего солнца, освещая всю эту картину, придавал ей какой-то зловещий харак­тер.

Муэдзин произносил гнусливым голосом стихи из Кора­на, все ему вторили хором и в то же время падали ниц; при каждом движении их сабли, кинжалы, карабины про­изводили какой-то особый, внушительный, воинственный шум. Чувствовалось, что этот могучий народ, который если и был побежден русскими, тем не менее он отстаивал свою страну, сколько мог, и что, во всяком случае, в нем не было недостатка ни в храбрости, ни в энергии.

После молитвы хоронили мертвых; четыре человека несли их на своих плечах, и за каждым умершим следова­ло его семейство; женщины шли при этом несколько по­зади, испуская страшные крики. Это что называется они оплакивали умерших. Я слышал уже это оплакивание на Кавказе, но в Аче-Кале было столько умиравших, что эти концерты дошли до невыносимых размеров; раздирающие душу вопли эти отдавались эхом по окрестным горам. По­гребальная процессия медленно достигала заранее избран­ного места; мертвый опускался в могилу, головою к сто­роне гробницы пророка; могилу засыпали землею и сверху на нее накладывали огромный камень; после этого все про­вожавшие возвращались. Женщины, собравшись вокруг огней, рвали на себе волосы, били себя в лицо и грудь, испуская вопли, между тем как мужчины сидели поодаль совершенно неподвижными и немыми.

После долгих разысканий мне удалось, наконец, найти средство отправиться в Трепизонд; один контрабандист (в Турции везде можно встретить контрабандистов), с кото­рым меня свел Якуб, взялся меня доставить в продолже­ние ночи в Трепизонд. Это был большой весельчак, с длин­ной белой бородой, видимо ему очень нравившеюся; я на­шел его сидевшим в небольшом домике, укрытом среди прибрежных утесов. Приняв меня со всеми восточными церемониями и угостив чашкою кофе, он утвердительно объ­явил мне,  что провезет меня в Трепизонд, несмотря на крейсирующие в открытом море суда и не взирая ни на какие запрещения трепизондского паши.

— Я везде пройду, — отвечал он мне на мои замеча­ния. — Мое ремесло заключается именно в том, чтобы обхо­дить суда трепизондского паши, и вот уже сорок лет, что я прохожу сквозь их кордон. Надобно уж большое несча­стье, чтобы мы были захвачены именно сегодня; луны нет, и я тебе обещаю, что ты будешь сегодня вечером в Трепизонде, конечно, если только угодно будет это богу, — доба­вил он между прочим, следуя обычаю мусульман.

— Но как же это ты сделаешь? — спросил я его.

И поднявшись, он повел меня в большой сарай, распо­ложенный тут же около домика; там он с самодовольством указал мне каик, заботливо вытащенный на песок; это бы­ла великолепная восьмивесельная гребная лодка, легкая, как чайка. Я был совершенно очарован при виде ее и окон­чательно успокоился.

— Ну что же? Ты думаешь, что нас могут остановить люди паши? — обратился он ко мне, смеясь. — От Синопа и до Поти нет ни одного каика, который мог бы бороться с моим. Ты можешь быть покоен, и если тебя кто-нибудь не сглазит, ты непременно будешь сегодня вечером в Трепизонде.

Я с нетерпением ожидал наступления ночи.

Когда пришло время ехать. Ахмед явился за мной; мы отправились к нему в дом, при входе в который он крик­нул, и к нам немедленно же явились двенадцать человек; это были его матросы. Они спустили лодку в море, и мы отправились в путь.

Мало-помалу крики черкесов терялись более и более в отдалении, и скоро я видел только красноватый отблеск их огней. Несмотря на все удовольствие, ощущаемое мною с приближением к Трепизонду, мое сердце обливалось го­речью, когда я вспоминал поражающую нищету этих не­счастных, гостеприимством которых я пользовался столько времени и с которыми я теперь расставался, может быть, навсегда. Ведь они были моими друзьями, товарищами по оружию, и в то же время я знал, что все они обречены на верную смерть; мысль эта меня страшно мучила, в особен­ности при представлении, что я, собственно, ничем не могу им пособить.

Source :ZIHIA Circassian Independent Web Source

Circassian Online Library
Черкесские книги в формате zip



Articles, Publications & Documents  |  Links  |  Home Page